Каждый читает теперь, а иные читатели даже,Книгу едва пролистав, за перо хватаются в спешке,Чтобы в один присест состряпать о книжечке — книгу.Ты же велишь мне, мой друг, написать о писательстве нечто,Пишущих множа число, и открыто сказать мое мненье,Чтобы о нем и другой тоже высказал мненье и дальшеЭта катилась волна без конца и все выше вздымалась.Впрочем, выходит рыбак в открытое море, едва лишьВетер попутным сочтет, и своим занимается делом,Хоть бы и сотня ловцов блестящую гладь бороздила.Духом высокий мой друг! Человечеству блага желаешьТы, и особенно немцам, а прежде — ближайшим соседям,И потому-то боишься влиянья пагубных книжек,Слишком знакомого нам. Что тут надобно делать? И много льМогут сделать князья и все честные граждане вкупе?Важный, я знаю, вопрос — да в веселую только минуту,Друг мой, меня он застиг: под горячим безоблачным небомТучные блещут поля; от реки полноводной приноситЛасковый ветер ко мне аромат цветов и прохладу.Радостным кажется мир тому, кто радостен духом,И от него улетает, как облачко тая, забота.Грифель мой чертит легко — но легко и стираются буквы;Литеры тоже никак впечатлеться глубже не могут,Хоть говорят, что они противятся вечности. Впрочем,Речь ко многим ведет печатный столбец, — но немедляВсякий забудет слова, тисненные прочным металлом.Так же как собственный облик, чуть в зеркало кончит смотреться.Там, где много людей, с одного на другое беседаСкачет легко, по любой о себе лишь способен услышатьВ том, что сам говорит, и в том, что скажут другие.То же и с книгами. Только себя из них вычитать можетКаждый, а кто посильней, тот себя в них насильно вчитает,Сплавит с персоной своей то, что было чужим достояньем.Так что стремишься ты зря исправлять писаньями правы:В ком уже склонность есть, из-за них не склонится к другому;Прежние в нем укрепить задатки — вот все, что ты можешь,Или же, если он молод, привить ему то или это.Если по правде сказать, вот как думаю я: человекаЛепит жизнь, а слова не так-то много и значат;Слушаем их, коль они подтверждают наш взгляд, но не будемВзгляды менять оттого, что услышали нечто; а станетНам искусный оратор перечить — ему мы поверим,Но чрез мгновенье наш дух на привычный путь возвратится.Хочешь, чтоб слушали мы и слушались с равной охотой,—Льсти нам! К народу ли ты обращаешься или к монархам,Можешь рассказывать все, но чтоб в сказках вставало воочьюТо, чего жаждут они и хотели б испробовать в жизни.Разве стали бы все и читать и слушать Гомера,Если бы он не умел приладиться к нраву любого,Кто его слушал? Не правда ль, доныне звучит превосходноВ царском дворце иль в шатре «Илиада» для слуха героев?И не лучше ли слушать про странничью хитрость УлиссаБудут на торжище, где попроще толпа собралася?Там — герои в броне, а здесь — попрошайка в лохмотьях,—Все они видят себя в небывалом дотоль благородстве.Как-то раз я слыхал там, где берег вымощен гладко,В городе, милом Нептуну, в котором, как господа бога,Чтут крылатого льва, такую сказку. ВнималаЖадно толпа, кольцом обступив оборванца-рапсода,Он же рассказывал так: «Однажды был я заброшенБурей на остров, который зовется Утопией. Вряд лиБыл там из вас, господа, хоть один. От столпов ГеркулесаСлева он в море лежит. Там был я принят радушно:Тотчас меня проводили в трактир, в котором нашел яЛучший стол, и вино, и комнату с мягкой постелью.Месяц как миг пролетел. Обо всякой нужде и заботеЯ и думать забыл — но потом втихомолку тревогаСтала меня донимать: каково-то после попойкиБудет счет получить? В кошельке у меня ведь ни гроша!«Меньше мне подавай», — попросил я тогда, а трактирщикБольше песет… Мой страх все сильней, не дает беспокойствоБольше ни есть мне, ни спать — и тогда сказал я: «Хозяин,Будь любезен мне счет!» Трактирщик, брови нахмуря,Косо взглянул на меня и, схватив дубину, с размахуНемилосердно огрел по спине, а потом — посильнее,По голове, по плечам. Избитый до полусмерти,Еле я ноги унес — и к судье. На вызов явилсяБыстро трактирщик — и вот что степенно сказал в оправданье:«Так должно быть с любым, кто законы гостеприимства,Чтимые в нашей стране, попирает безбожно и нагло,Требуя счета с того, кто его приютил и приветил.Я не обязан терпеть оскорбленья в собственном доме!Право, в груди у меня вместо сердца губка была бы,Если бы я равнодушно стерпел, услышав такое!»И обратился ко мне судья: «Позабудь о побоях!Ты по заслугам наказан — и надо бы даже больнее!Если же хочешь остаться у нас, покажи-ка сначала,Годен ли ты хоть на что и достоин ли стать гражданином»,«Ах, — сказал я в ответ, — никогда я, сударь, к работеНе был охоч ни к какой, да и нет у меня дарований,Коими кормятся люди. Меня лишь в насмешку прозвалиГансом Беспечным — и с тем взашей прогнали из дому».Тут и воскликнул судья: «Добро пожаловать! ДолженТы во главе стола восседать на пире общинномИ в совете занять надлежащее место немедля!Но берегись, чтоб к тебе не вернулась прежняя немощьИ не заставила снова трудиться! Беда, если в домеМы у тебя обнаружим весло или заступ: навекиТы погибнешь для нас и лишишься и пищи и чести.Нет, на рынке сидеть, на круглящемся брюхе сложившиПраздные руки, и слушать певцов веселые песниИли смотреть на танцы девиц, на мальчишечьи игры,—Вот священный твой долг, и его выполнять ты клянешься!»Так рассказывал он, и, внимая, слушатель каждыйСкладки на лбу расправлял и мечтал про себя, чтобы в жизниТот же трактирщик его избил по той же причине.
