Свой валун я увидел издалека. Потом просто стоял, раскинув руки и прижавшись к нему щекой. Плакал, наверно. Обо всех моих ребятах, выживших и оставшихся здесь, в ущелье. О молодости. О войне. О тех, кого знал и кто не вернулся домой. И тер рукой шею, которую когда-то посекли мелкие осколки этого камня и разрывных пуль. Очередь вот сюда ударила. Сидел и водил пальцем по двум глубоким трещинам в нем. Большая буква "С" почти не требует доработки. А у "Т" верхней перекладины не хватает. Зюля еще смеялся. Командир нашел персональное укрытие с личными инициалами. Сто лет здесь проживет. Его убили правее, вон там, под белесым пятном на скале. Снайпер снял. Кличку помню, а фамилию забыл. Зюлин? Замулин? И лицо. Только нос и глаза. Совсем старый стал, опять плачу.
Мне привезли инструменты из какой-то крепости или кишлака и я за неделю восстановил буквы такими, какими я их помню. Входить в ущелье другим я запретил. Не хочу, чтобы видели мои слезы.
Приехали ко мне в Талькан двое братьев-туркмен: Махмуд и Масхуд Ялавачи. Требуют аудиенции. Все-таки, кое-что мне здесь изменить удалось. Приехали, не побоялись, и правильно - никто их не тронул. Требуют встречи, а не просят. У самого Повелителя Вселенной. Или Потрясателя, не помню точно. Тоже правильно. Если правду за собой чувствуешь и хочешь дело сделать, так и надо. Так зачем я вам, господа, понадобился? Явились, чтобы объяснить мне, кочевнику, значение городов и пользу, которую они могут принести рачительному хозяину. Можно было бы сыновей пригласить, пусть им бы объяснили, да бесполезно это, я сам столько времени убил, еще казнить прикажут героев. А Чагатай и на руку скор. Так что, выслушал все, проникся и передал верховное управление Самаркандом, Бухарой, а также нашими монгольскими Кашгаром и Хотаном в руки этих мастеров, так болеющих за свое дело, что жизни не щадят.
Рассказал о планах введения новой системы налогообложения, попросил подкорректировать, не смущаясь, и помнить, что для нас деньги - не главное. Главное - справедливость, развитие производства и торговли. В таком порядке. Рассказал, что в Туркестане дороги уже освобождены от грабителей, пополнивших ряды жертв моего режима или ставших землекопами. Рассказал о принципах назначения новой администрации на всех уровнях, которая под себя не гребет и о людях заботится. Ни одной кепки в стране, гарантирую. Попросил внимательнее ознакомиться с нашими монгольскими законами, чтобы избежать противоречий с ними в своих будущих действиях и поведал о причинах, по которым пострадал каждый из интересующих их городов. Много рассказал, честно, и - другим этого передавать не надо. А вам - надо, чтобы спокойно могли работать со мной. И не лезли к сыновьям. Только к Октаю, но сразу мою тамгу с золотым тигром показывайте. Помню я Махмуда Ялвача по нашим учебникам истории. Писали, что дипломатом у Чингизхана был. Наврали. Ему можно верить.
Поручил продумать, что им понадобится для восстановления ирригационной системы тех оазисов, по которым уже прошлись мои сыновья и генералы. Если еще что-то можно сделать. Не разбрасываться на все, нельзя объять необъятное, а вычленить те города и крепости, которые можно вернуть к жизни в преемлемые сроки на глазах еще этого поколения. Туда направим всю помощь.
Выделил им по три офицера связи и дал по десятку монголов в личную охрану. Замкнул на канцелярию, приказал оформить вверительные документы для администрации всех перечисленных городов. Ошеломил. Сходили лекцию почитать. Ничего, пройдет.
Приехал китайский монах-философ Чанчунь, с которым я уже года два, как хотел поговорить. С начала зимы сидит как мышь в Самарканде, ждет, когда о нем вспомнят. Поговорить. Даже не знаю, о чем? Что ему сказать? Но поговорим, вдруг получится. Он же не только алхимик, а и просто - очень умный человек. Во все времена редкость. Сказать ему в лоб? Я пришелец из будущего, подскажи, что произошло, что я должен делать? Нет никакого другого Чингизхана, я и есть - Чингизхан. Один на все времена. Я знаю, почему не возвращаются гонцы от Чжирхо. Потому что он уже в степях за Кавказом. Половецких, калмыцких, не помню, каких еще. Гонцы его найдут и, где-нибудь к осени, вернутся. А Чжирхо, разгромив на Калке дружины русских князей, вернется через год, если сейчас 1223 год от Рождества Христова, или через два, если сейчас 1222. А я умру восемнадцатого августа 1227 года и возрожусь четырнадцатого августа 1958 года, через семьсот тридцать один год. Что ты мне на это скажешь, философ? Это бессмертие? Что ты вообще мне можешь сказать?
