Безобидный, в сущности, порок Кандавла — тщеславие — оказался гибельным для этого царя из династия Гераклидов. Высшим наслаждением для Кандавла было видеть на лицах людей восхищение, изумление, восторг, зависть. Из-за этого он лично сопровождал своих гостей прн осмотре дворца и его сокровищ. Водил по бесчисленным залам и покоям, полным чудес: коллекции ковров, оружия, ваз и сосудов, гемм, драгоценностей и украшений,— широко распахивал двери казначейства, где лежали груды золота, серебра и драгоценных камней. Во внутреннем дворе конюхи выводили из царских конюшен дивных коней, сокольничие демонстрировали дорогих ловчих птиц, псари — породистых собак. И, наконец, в роскошном, сказочном саду ошеломленные гости представлялись царице и совсем теряли дар речи, зато через некоторое время вознаграждали себя бурным красноречием, рассказывая другим о увиденном. Легенды ходили о богатствах Кандавла и о красоте его жены. Подкрепляли их и золотые монеты, которые впервые стали чеканиться в Лидии.
Но все, и даже чудеса, приедается. Шли годы, и люди все меньше и меньше уже удивлялись не раз увиденному и многократно слышанному. Что им до сокровищ Кандавла, если нельзя истратить и монетки для себя из этих несметных богатств, что им до красоты прекрасной, как четырнадцати-доевная луна, Йорданы, если она недосягаема для них. А червь тщеславия точил лидийского цара все больше и больше. Ему нестерпимо хотелось еще раз удивить, поразить кого угодно, хотя бы одного человека. Это желание охватило его целиком, и после долгих колебаний он решился на шаг, которого не сделал бы нормальный, здравомыслящий человек. Выбор его пал на молодого, красивого Гига — начальника дворцовой стражи. Однажды, зазвав его в свои покои, царь затеял с ним странный разговор.
— Ты знаешь, Гиг, что равной по красоте моей жене Иордане нет женщины в подлунном мире?— начал Кандавл.
— Да, мой царь,— ответил удивленно Гиг.
Начальник дворцовой стражи, как и все, не раз любовался прекрасным, холодно-надменным лицом царицы, но никогда I не желал ее как женщину, вероятно, из-за ее недосягаемости и какой-то леденящей величавости. Гиг любил простых и доступных красоток, их у него было предостаточно.
- Нет, Гиг, ты не знаешь, что это за женщина!— продолжал Кандавл.
— Прости меня, мой царь,— сказал вконец пораженный Гиг; — Но я ежедневно и не один раз вижу нашу несравненную царицу и преклоняюсь перед ней, как, впрочем, любой, кто ее хоть раз видел, и горжусь, что прекраснейшая из женщин — жена моего царя. ,
— Э-э-э, все это так, но если ты хотя бы один раз, краешком глаза видел ее обнаженной...
— Царь за что? — пролепетал ошеломленный этим разговором Гиг и стал лихорадочно вспоминать, не видел ли он случайно, спаси его боги, не обнажённую, конечно, а хотя бы босоногую, без сандалий царицу, или он жертва неслыханной клеветы.
— Да ты не бойся,— сказал царь при виде испуганных глаз Гига.— Царица настолько горда, что скорее умрет, чем обнажится перед кем-либо, кроме меня, своего супруга. И понимаешь, я, только один я, понимаешь, один вижу это чудо! Меня просто распирает от желания поделиться восторгом с кем-нибудь о таком совершенстве. Но как можно делиться, если никто, кроме меня, не видел обнаженной царицы!
— Прости меня, царь, но, может быть, тебе нездоровится? Может, вызвать лекаря пустить кровь?
— Ну какой ты непонятливый, Гиг! При чем тут лекарь, кровь, нездоровье. Я люблю тебя, Гиг. Верю тебе. Да даже если бы и не верил — царица до ужаса добродетельна. Вот я и предлагаю тебе посмотреть на обнаженную Иордану.
— Нет, мой царь, или я сошел с ума, или же ты все-таки нездоров. Давай отдохнем, мой царь. Я уложу тебя в постель и вызову лекарей, и если они тебя не вылечат, отрублю им головы.
— Да здоров я! Здоров, как бык! Я все обдумал, Гиг. Ты спрячешься в нише за занавесью, а перед этой нишей стрит ложе, на которое бросает, раздеваясь, свои одежды Иордана. Так вот, она разденется, и ты увидишь ее. Но только смотри - не ахни! Вообще зажми рот ладонью. А когда, раздевшись, она направится ко мне, я задую светильник, и ты потихоньку выберешься из ниши, на цыпочках уйдешь вон. Будь босым!
— Царь, или ты действительно болен, или же хочешь испытать меня. Но разве моя беспредельная преданность може вызывать сомнение? Если же ты все же сомневаешься, вели отрубить мне голову, я готов!
— Ну и нудный же ты, Риг! Я предлагаю тебе зрелище, подобного которому не удостаивался ни один смертный, а ты отбрыкиваешься, как упрямый осел. Слушай, неужели ты даже нелюбопытен?
— Да разве я посмею, царь? Убей лучше!
— Не убью! Если ты, дурак, не соглашаешься добровольно, то я повелеваю тебе!
— Замри!— сказал Кандавл Ригу стоявшему в нише за занавесью. Он мог этого не говорить. Гиг и так стоял ни жив ни мертв. Сердце его то замирало, вызывая тошноту и полуобморочное состояние, то металось, словно загнанный зверек, отчаянно ищущий выхода. Не надеясь на внезапно ослабевшие ноги, которые дрожали и гнулись, он прислонился к стене, голова повисла, упершись подбородком в грудь.