А вельможи и жрецы бывшего царя провозгласили его, Кира, живым божеством, ставленником великого Мардука на земле. Он усмехался, но не возражал. И так было везде. Каждый царь, в том числе и любезный друг Крез, бахвалился стереть его в прах, презрительно обзывая нищим персом, а затем лизал ему руки, целовал ноги.
Здесь не так. Кир вспомнил Спаргаписа и тяжело вздохнул. Припомнился ему и дерзкий гонец царицы, весь пропахший овчиной. Да, эти кочевники-пастухи не станут плюхаться ничком и целовать ему ноги, разве что кровью и мечом заставить их.
Неожиданно Киру вспомнилась хижина с низкой кровлей, куда он пригонял вместе с Митридатом отару овец, когда солнце заходило за горы. Спако подавала скудный ужин — овечий сыр, сухие лепешки и кувшин молока, сдабривая его ласками, и вкуснее тех лепешек и сыра он больше никогда ничего не ел, хотя лучшие повара и кулинары всего Востока изощрялись ъ своем искусстве ради него. Он вспомнил свой пастушеский плащ, сотканный из грубой порыжелой шерсти, свой посох, мастерски вырезанный из самшита его названым отцом Митридатом. Вспомнил, как Спако называла его "милый сынок". Она вкладывала в эти простые слова столько любви и ласки, что они всегда его волновали. Перед сном Спако или напевала ему песенки, или рассказывала сказки. Героем этих сказок всегда был ее Куруш. То он богател, становясь обладателем собственного стада овец, то его избирали судьей, и не было на свете милосердней и добрее судьи. Дальше этой дерзко-сказочной мечты фантазия матери не шла. Правда, однажды она рассказала, как в ее красивого сына влюбилась дочь богатого и знатного мидянина, но жестокий отец упрятал ее за семью замками, где неописуемая красавица сохла по любимому. Кир грустно улыбнулся, его гарем набит дочерьми и сестрами всех его знатных вельмож, чужеземными принцессами и царевнами. Косматый Митридат ворчал на жену за то, что она забивает мальчишке голову всякими бреднями и небылицами. Но Кир слушал Спако с упоением. А однажды уже во дворце, в Пасаргадах, он упрекнул свою мать, Мандану:
— Ты уже уходишь, а мама мне всегда рассказывала сказки на сон.
Мавдана опустилась на колени и, зарыв лицо в одеяло сына, сквозь рыдания произнесла.
— Ведь я твоя мать, сын мой. Нежели ты так и не забудешь ту Спако?
Кир вспомнил, что родители, испугавшись Астиага, отдали его деду на верную смерть, отвернулся к стенке, укрылся с головой и буркнул:
— Нет, не забуду.
И Кир не забыл. Став всесильным, он пошел к своей хижине, но от нее не осталось и следа — Астиаг умел расправляться. Он убил и Митридата, и Спако, а хижину спалил.
Кир не заметил, что слезы давно текут из его глаз. Лишь когда всхлипнул, понял, что плачет.
Он вытер рукавом богатого халата глаза и вскочил с постели. Сгуиая босыми ногами по пушистому ковру, усмехнулся: "Что это я так расчувствовался? Скоро желанный бой. Но почему же так смутно «а душе? Откуда у меня эта неуверенность? Двадцать один год — трижды священное число — я вел свою армию от победы к победе. Слабую Персию, глухую провинцию великой Мидии, я превратил в могущественную державу — госпожу всей Азии. Все страны на запад, на юг и восток трепещут перед моим именем. И вот какие-то саки, дикари, пропахшие конским потом и бараньим салом, внушают мне, повелителю четырех стран света, страх. Нет, это какое-то затмение. На меня подействовал тот зловещий сон и смерть юноши. У меня чувствительное сердце — наследство любящей Спако. У полководца перед боем сердце должно быть тверже камня. Долой сомнения! Бой и победа!" Кир вышел из шатра.
Когда на горизонте появился багрово-оранжевый диск, вся многотысячная персидская армия опустилась на колени. Только Кир и окружающие его маги-жрецы в остроконечных колпаках остались стоять с воздетыми вверх руками. Воины молились истово, самозабвенно. Тяжелые, изнурительные походы и вся эта жуткая и странная война, унесшая без битв и сражений тысячи жизней, измотала армию Кира, и воины, какмняосги, просили у бога-солнца послать им наконец битву я даровать победу над неуловимыми степняками.
Главный жрец — мобед-мобедая спросил у Кира:
— Великий из великих, сколько быков принести в жертву?
— Всех!—ответил царь.
И когда над горизонтом огненный шар засиял своими лучами, гон жертвенными ножами забились сотни быков, орошая кровью степную траву.
Каждая сотня собралась у своего костра. В больших бронзовых котлах кипел мясной бульон и целые воловьи туши жарились на вертелах в жарком огне.
Молодойлучник, посмотрев на цветущую степь, обратился к пожилому щитоносцу.
— Ага <Ага (перс.) – обращение к старшему>, почему в этой степи так много красных цветов? <Красные цветы - маки>
— Потому что цветок вырастает из крови убитого воина.
— Сколько же людей убили в этой степи? — с ужасом сказал лучник.
Внезапно загудели трубы, засвистели ней, рассыпались тревожной дробью тулумбасы.
Персидское войско начало строиться.
