Предчувствие недоброго сжало сердце Кати.
— Что такое?
— Да ведь он давно на том свете грехи отмаливает!
— Как! Умер, умер, говорите вы? Когда же? Отчего?!!
Лицо Кати покрылось смертельной бледностью. Глаза отразили выражение ужаса перед роковой вестью. Она зашаталась.
— «Пришили» его! — мрачно пояснил Козырь… — До пасхи еще дело было… А как и что — не знаю… В тюрьме я тогда сидел… Говорили, между прочим, знакомые ребята, что будто из-за бабы вышло! Из ревности будто его кто «похерил». За что купил, за то и продаю!
— Убит! Мертв! Все теперь кончено! — вихрем налетело страшное сознание невозвратимой утраты… Не было слез — сильные натуры не плачут, но глубокое отчаяние овладело душой Кати. Она не взглянула больше на Козыря, не сказала ему ни одного слова и молча, опустив голову, пошла вниз по лестнице.
Когда в душе женщины, подобной Кате, вспыхивает искренняя любовь, то это чувство становится для нее единственной отрадой в жизни, единственным и дорогим, и самым светлым из всего, что осталось на долю той, у которой нет ни семьи, ни друзей, которая всеми презираема и отвергнута… Такая любовь чаще всего кончается трагически. Женщины, продающие свое тело, душу свою отдают раз и навсегда…
— Что с тобой, Катя? — испугался даже Кочеров, увидя ее бледную и странно молчаливую…
— Ничего… молчи… скорее домой… Будем пить… пить…
После событий, описанных в предыдущих главах, прошло три месяца…
Стояла глубокая поздняя осень… Город превратился в одну сплошную лужу грязи. Круглые сутки моросил дождь. Общественная жизнь замерла: зимний сезон еще не начался, клубы пустовали, ибо томичи, умудренные горьким опытом, не решались пускаться в путешествие по улицам, тонущим в грязи и мраке. После восьми часов вечера улицы погружались в глубокий сон, нарушаемый лишь колотушками сторожей, да шальными револьверными выстрелами, производимыми осторожными обывателями с целью запугать любителей чужой собственности, которые с наступлением темноты все чаще и чаще дают о себе знать.
Итак, повторяем, скучное время наступило для томичей и многие из них совершенно основательно роптали на затянувшуюся осень.
— Хотя бы холода поскорее наступили… Давно такой гнилой осени не было, — говорили старожилы.
Но морозы не наступали и близкий покров не обещал принести с собой первый свежий снежок.
Город тонул в грязи и тумане дождливых дней, также пасмурно было в розовом тумане приюта любви и наслаждения. Сама хозяйка этого гнездышка, после полученного печального известия о трагической кончине своего возлюбленного, опустила руки и на все окружающее смотрела безучастно и равнодушно. Стала запивать чаще, чем прежде, и в размерах, пугающих Ивана Семеновича. Тщетно он старался добиться у Кати, что за причина такого неудержимого, мрачного настроения и молчаливого пьянства. Она молчала, замкнувшись в себе и продолжала топить тоску в вине. Кочеров терял голову.
С одной стороны скверные денежные дела, задолженность, запутанность в делах, с другой — непонятная ему перемена в характере и поведении любовницы, — все это вышибло его из колеи. Как человек со слабой инертной волей, Кочеров, не отдавая себе отчета в своих поступках, быстро и неуклонно двигался по роковому пути к гибели. Окончательный разрыв с семьей и со своим прошлым был для него ничто, по сравнению с боязнью потерять Катю. А чувство это за последнее время все чаще и чаще пробуждалось в душе его. Жизнь, сопряженная с большими расходами на покрытие всех требований любовницы, не могла продолжаться долго. Денег достать было негде. Возможный кредит был весь исчерпан. Точно предчувствуя возможную близость разрыва, Катя в последнее время возобновила знакомство с Орлихой, принимая ее у себя и сама пропадала у нее по целым дням. Все это очень не нравилось Кочерову, но он был совершенно бессилен предпринять что-либо против этого… Так обстояли дела, когда в один темный вечер, после дня, проведенного в безуспешных поисках денег, Кочеров усталый, весь забрызганный грязью, подъехал к воротам Кати. Нижний этаж этого дома, в котором помещался трактир, был ярко освещен. Полосы мутного света падали из окон на грязный тротуар. Рассчитавшись с извозчиками, Кочеров с горечью убедился, что весь его капитал не превышает теперь пяти рублей.
— Скверное дело! — подумал он, поднимаясь на скользкие ступеньки грязного крыльца. — Если завтра не найду денег, дело дрянь.
Он прошел через трактир и поднялся по лестнице наверх.
— Дома Александр Иванович? — спросил он мимоходом у встретившегося полового.
— Дома… Никак у себя, чай пьют!
— Гм, хорошо… Ты подашь нам шашлыка и водки. В комнату Екатерины Михайловны. Понял?
— Как не понять, — тряхнул головой официант. — А только хозяин…
— Ну чего там хозяин, — сердито перебил его Кочеров. — Делай, что тебе говорят.
Иван Семенович прошел по коридору, слабо освещенному чадящей лампочкой к дверям Катиной комнаты. Двери были полуоткрыты и в темной комнате царила глубокая тишина.
— Ты спишь, Катя? — вполголоса спросил он, входя в комнату.
— Нет, — кратко ответила Катя.
