В глубине души (теперешняя Сьюзен это видит) ей хотелось, чтобы Эдвард сдался и занялся настоящим делом. Не то чтобы писательство было делом ненастоящим, но она думала, что Эдвард пленился романтической мечтой, соответствовать которой не мог. В душе он был так же буржуазен, как другие. У него был логический, организованный ум, она могла представить его отменно успешным руководителем чего-нибудь, а писательство казалось подцепленной где-то инфекцией тщеславия, задержавшей его рост. Она пыталась гнать эти мысли и чувствовала себя лицемеркой, произнося слова одобрения, которых он так жаждал. Однажды, когда он попросил ее говорить начистоту, не щадя его, она попробовала сказать. Она задала вопрос: достанет ли ему таланта на то, чего он хочет. «Надо ли тебе быть писателем?» — спросила она. Это было ошибкой. Он отреагировал так, словно она предложила ему покончить с собой. «Ты с тем же успехом могла бы попросить, чтобы я себя ослепил, — сказал он. Писать — это как видеть, — сказал он, — не писать — это слепота». Больше она этой ошибки не делала.
Записка от Арнольда ей в кабинет: «Просто хочу тебе сказать — Селена знает. Ничего страшного, все под контролем».
Селена знает. Это ставит вопросы. Арнольд рассказал, или она сама догадалась? Была ли сцена? Возникнут ли у Селены какие-нибудь новые мысли по поводу разделочного ножа? Как понимать тот факт, что это первое Арнольдово обращение к ней с тех пор, как вернулся Эдвард?
Вероятность того, что Эдвард тоже узнает, резко возросла. Они с Арнольдом могли бы сохранить все в тайне, но Селене это было незачем. Раздавленный неудачей Эдвард сидел за столом, будто заклеймив себя позором, а Сьюзен думала, что сделает Селена, когда на нее стих найдет. Ей даже не придется ничего говорить Эдварду, чтобы новость разошлась, как болезнь по плющу, и достигла даже затворников в состоянии депрессии.
Чтобы предупредить этот грозящий Эдварду удар, боль, утрату веры и ее, Сьюзен, постыдное унижение, ей нужно было признаться самой — тогда признание состоялось бы на ее условиях. Добровольное признание убедило бы его в том, что с этим покончено. Без тебя я слегка оступилась, гнет одиночества, видишь, я рассказываю тебе сама, по своей воле, чтобы ты знал, что можешь мне верить и доверять. Это не повторится.
Время шло. Наметить такие слова проще, чем сказать. Арнольд больше не давал о себе знать, и она подумала — может, обойдется? Они встретили Селену на лестнице. Сьюзен с Эдвардом поднимались, Селена спускалась. На нее Селена взглянула яростно, на Эдварда — по-другому, задумчиво. У Сьюзен перехватило дыхание. «В чем дело?» — спросил Эдвард. Да в тяжелых сумках с продуктами, которые они несли.
Как ему сказать, как смягчить признание? Чего она боялась? Ранить его чувства? Усугубить его подавленность? Толкнуть его к самоубийству? Ладно тебе, Сьюзен, не изображай уж такую добродетельность. Потерять его? Скорее — потерять лицо. Положение в доме. Он увидит ее в новом свете. Не говоря уже собственно о скандале, о бедламе, который начнется, если чувства вырвутся наружу.
Надо хотя бы заранее представлять, как будешь действовать. Она намеревалась не отходить от Эдварда. Любить его, поддерживать, быть смиренной. Идти на приступ, когда он окажется всего уязвимее: лежа раздетой рядом с ним в постели, накручивая волосы на нос, когда он отвлечется от своего наваждения и ему станет полегче. «Эдвард, любимый, я должна кое в чем признаться». Нет, не так в лоб. Сгладить: «Эдвард, дорогой, допустим, твоя жена…» И не так.
Не идти ни на какой приступ, окутать его любовью так, чтобы, пока она не скажет, он был уверен, что она просто не может сказать ничего плохого. За ланчем подойти к нему сзади, прижаться щекой к его щеке со словами: «Эдвард, милый мой, как же я тебя люблю».
Лучше всего — невзначай, посреди постороннего разговора. День за днем она наблюдает за Эдвардом и понимает, что он — говоря, жуя, держась за голову, стеная, рыгая — все еще не знает. Серьезная перемена впереди, последствия еще наступят.
Легче всего признаться, когда ты из-за чего-то рассердишься, — тогда инерция обиды сработает против его боли. Так в конце концов и вышло: посреди спора о писательстве, которое стало единственной темой их разговоров. Она сказала: «Господи, оставался бы ты на юридическом». Его ответ: «Когда ты так говоришь, ты как будто мне изменяешь».
Она огрызнулась: «Да ты понятия не имеешь, как бы это было».
Эдвард, с нажимом: «Хуже быть бы не могло».
Не могло? И она рассказала. Без озлобления. Как только увидела, что это тот самый случай, ее настрой сделался смиренным и печальным. И все же она рассказала и завершила словами: «Но все кончено, продолжения не будет, я не влюбилась».
Эдвард-ребенок. Распахнутые глаза, которые она впервые видела такими большими. Безропотные вопросы: кто? где? ты хочешь развода? это того стоило?
Он стонал, потягивался, ходил по комнате, примеряя разные реакции. «Что мне делать? — спросил он. — Как мне себя вести?»
