Российский скрипач Соколов – музыкант, жизнь которого типична для виртуоза: гастрольные маршруты, отдельные концерты, репетиции и короткие паузы. Но во время его концерта в парижской Опере убивают музыканта оркестра. Соколов подозревает, что целились в него, и дальнейшие события укрепляют его подозрения. Покушения следуют одно за другим и отличаются разнообразием и циничной жестокостью. Двойная мишень: он и его музыка, его второе тело, в равной мере подвергаются смертельной опасности.
Есть только один способ избежать беспокойства – убивать.
Б. Шоу. Пигмалион.
То апрельское утро, начавшееся так светло и жизнерадостно, как пятая камерная соната Бетховена, называемая «Весенней», не несло в себе ни тени намека на кошмар, в который превратилась моя жизнь в течение последующих месяцев, вплоть до глубокой осени.
Остатки ночи, ее тени, еще не покинули мою спальню; с портрета на стене на меня смотрел Паганини кисти знаменитого художника, моего друга. Бог всех скрипачей на картине без инструмента, в моложавом, приятном лице ни намека на демонизм, белоснежная свободная рубашка скрадывает худобу. Главное на полотне – его руки. Они прекрасны, но не как красивые руки аристократа или нежные женские длани. Это руки создателя прекрасного, нечто единственное в своем роде. Хотя все тут – рама, холст и даже краски – выдержано в технологии хай-тек. Компьютерная графика и чудеса мультипликации не чужды этим рукам, сделавшим Каприсы и Вариации. Это живые руки, и они светятся. Лицо и руки светятся даже в полной темноте. Тут слияние биотехнологии и благосклонности гения. Паганини – бог, в которого я верю. Я всматривался в светящийся лик и не молился, но просил благословения. Потому что я тоже скрипач – не такой мощи, но достаточно сильный, чтобы иметь в пальцах все его важнейшие вещи. И не только в пальцах, но и в программах концертов по всему свету. Мой репертуар – это сотни больших и малых вещей, скрывающихся в моей памяти, пальцах, руках, по всему телу и заполняющих большую часть всего меня «иногда мысль об этой всей красоте бьет током такой высоковольтности, что вера во многие чудеса уже не кажется мне безумием». О чудесах я предпочитал особенно не распространяться. Некоторые из них оставляют в сознании шрамы страха. В Милане, в одном концерте с феноменальной Бартоли, я играл с большим удовольствием «Времена года» Вивальди. Чечилия соперничала со скрипкой с помощью его же виртуозных арий. В какой-то момент я бросил почти машинальный взгляд в партер и в его полумраке выхватил горящие глаза на бледном, каком-то вечном лице, обрамленном красноватыми волосами. Огромным усилием воли я удержался от срыва в игре и закрыл глаза. Через минуту (или тысячу лет) я осмелился посмотреть туда снова: место пустовало. Сидевшая рядом с этим провалом красавица показалась мне немного напуганной. Я узнал, конечно же, эти горящие глаза и красноватые волосы, и был на сто процентов уверен, что ЕГО церковный сан гарантия от любой бесовщины, но в других случаях проявления необъяснимого мне оставалось лишь одно: хранить молчание. Как говорит мой учитель и друг М. С., выпутаться можно из всякой лажи, не считая последней. Не по своей воле мы приходим в этот мир, в котором основные законы и правила игры написаны без нас. А потому в вопросе о чистосердечном признании для меня существует большой люфт.
Светало. В такое утро лучше всего слушать птичьи разговоры и пение. Я не особенно вникал, какая именно птичка вступала в тот или другой миг, но с наслаждением отмечал разнообразие штрихов, какими их одарила природа. И учился! Птицы предпочитают острые штрихи: стаккато, рикошет, короткий свист. Кукушка не может обойтись без затакта, настаивая на акцентах и сфорцандо. Ворона ужасно грассирует, филин и дятел типичные ударники. Но иногда вдруг услышишь такое нежное легато, что остается лишь застонать от зависти. Такое легато, по свидетельству самого Шуберта, было у Паганини: полет ангела, вот как он это назвал. А уж кто-кто, а Шуберт кое-что в этом понимал.
Я выслушал райский щебет, который кого угодно поставит на ноги, обулся и выскочил на улицу. Девственно чистую и пустую. Нырнул в лес и побежал между колонн огромных сосен, из которых любая могла бы возглавить великолепный фрегат. Двигаешься тут и чувствуешь себя как в готическом соборе, достойном фуг Баха. Запахи смолы, хвои, земли, вкус чистого воздуха, омывающего легкие. Боже, как хорошо! Момент бессмертия, музыкальный момент.
Впереди показалось маленькое лесное озеро – светлое, синее зеркало. Обежал его кругом по широкой тропе, как бы заключил в себе чудо, в которое смотрятся наяды и проделал путь назад мимо соседских домов. У дома беглого фармацевта припарковались два черных внедорожника. Мощные, сверкающие красавцы. Вернулся хозяин, Берштейн Филипп Андреевич, владелец фармацевтической фирмы и сети аптек или объявились новые хозяева? Скоро выяснится, ведь все тайное просто обожает становиться явным. В памяти всплыл облик Берштейна, меломана и игрока, смахивающего на Элтона Джона. И не только внешне. Правда, в отличие от замечательного британского музыканта, воинствующего гомосексуалиста, наш фармацевт нес свой крест молча. Я представил себе на минуту что все мужчины стали вдруг голубыми. Это означало бы смерть человечества от демографической катастрофы. Адепты смерти, как их еще назвать. Бог им судья, даже если его нет.
