Лондонский бедный квартал, вторая половина XIX века. Сью Триндер, сирота, выросшая среди воров и мошенников, не знает, что судьба странными узами соединила ее жизнь с юной наследницей богатого имения, живущего замкнуто и уединенно. И едва порог дома переступает неотразимый Джентльмен, начинаются приключения, захватывающие дух своей непредсказуемостью.
Ленни Гудингсу, Джули Гроу, Джудит Марри, Маркусу Хоффману, Бриджет Иббз, Кэролайн Хэллидей, Лоре Гоуит, Кейт Тейлор, Джоанне Калогерас, Джудит Беннетт, Синтии Херрап, Хирьяни Химоне и Веронике Раго.
Спасибо Дереку Джонсу и Линде Шонеси из «Аll Уатт», а также Мэри Маунт и Питеру Штраусу из «Пикадора».
Особая благодарность Рите Исаакс и Эндрю Моушену.
И отдельное спасибо Джону Кемпу за песни, которые он вспомнил; Дэвиду Хиллу за то, что он все читал и читал эту книгу, и Стивену Фостеру за то, что оставил книгу в покое.
Звали меня тогда Сьюзен Триндер, или просто Сью. Я точно знаю, в каком году родилась, но долгое время понятия не имела, в какой день, и потому привыкла считать днем своего рождения Рождество. Я сирота. Моя мать умерла. Я никогда не видела ее и совсем не помню. И если говорить о родственных чувствах, то матерью мне скорее была миссис Саксби, а вместо отца — мистер Иббз, державший слесарную мастерскую на Лэнт-стрит, в Боро,[1] недалеко от Темзы.
Помню день, когда я впервые всерьез задумалась о том, что за мир меня окружает и какое место в нем отводится мне.
Была у нас девочка по имени Флора, она давала миссис Саксби пенни за то, чтобы я попрошайничала вместе с ней на представлении. Меня вообще часто брали с собой попрошайничать — в детстве у меня были очень светлые волосы, Флора и сама была белокурой, и я вполне могла сойти за ее сестрицу. Театр, куда она меня повела в тот вечер, о котором идет речь, назывался «Цирк Святого Георгия».[2] Шла пьеса «Оливер Твист». Вспоминаю о ней как о кошмарном сне. Как сейчас вижу уступы галерки, обрывающиеся в пустоту. Пьяную тетку — она вдруг вцепилась сзади в тесемки моего платья. Помню мерцание огней, сцену, залитую зловещим тусклым светом, и завывания актеров, и визг публики. Был там один герой в рыжем парике и с рыжими усами, так я решила, что он — переодетая обезьяна, до того он выделывался. Еще там была мерзкая рычащая псина с красными глазами, но хуже их всех, вместе взятых, был хозяин псины — Билл Сайкc, сутенер. Когда он стукнул бедняжку Нэнси дубинкой, все в нашем ряду повскакивали с мест. На сцену швырнули ботинок. Какая-то женщина рядом со мной не выдержала и заорала:
— Ах ты, зверюга! Гад ползучий! Да ты и мизинца ее не стоишь, подлец!
Не знаю отчего: оттого ли, что все разом поднялись, рискуя обрушить галерку, или оттого, что тетки подняли визг, а Нэнси, мертвенно-бледная, упала к ногам Билла Сайкса и больше не шевелилась, только я вдруг почему-то жутко испугалась. Мне показалось, что всех нас теперь убьют. Я зарыдала, и Флора никак не могла меня успокоить. А когда вопившая рядом женщина вдруг повернулась ко мне и растянула рот в улыбке, я зашлась пуще прежнего. Тут и Флора заревела — ей ведь было лет двенадцать-тринадцать, не больше. Она отвела меня домой, и миссис Саксби влепила ей пощечину.
— Ну и к чему ты потащила ее на такое непотребство? — возмутилась она. — Усадила бы по-тихому на лестнице. Не для того я отпускаю с вами моих деточек, чтобы потом их приводили ко мне в таком виде, — глянь, аж вся посинела от крика, бедная. Тоже мне, игрушку нашла!
Она усадила меня к себе на колени, и я снова расплакалась.
— Ну хватит, хватит, птичка моя, — сказала она.
Флора стояла перед ней молча и все наматывала на палец длинную прядь волос, прикрывала пунцовую щеку. Миссис Саксби была страшна в гневе. Она смотрела на Флору, топала по ковру ногой в домашней туфле, покачиваясь в кресле-качалке — это было допотопное скрипучее деревянное кресло, в которое никто не смел садиться, кроме нее, — и гладила меня по спине своей большой грубой рукой. Меня же всю трясло от рыданий. И вдруг...
— Знаю я твои штучки, — тихо произнесла она. Она и впрямь про всех все знала. — Что там у тебя? Пара утиралок, так? Пара утиралок и дамский кошелек?
Флора закусила прядь волос.
— Кошелек, — призналась она после короткой заминки. — И склянка духов.
— Покажи! — Миссис Саксби требовательно протянула ладонь.
Флора насупилась, но послушно сунула руку в прореху у пояса юбки и порылась там. Можете представить мое удивление, когда прореха оказалась вовсе не прорехой — в этом месте к платью был пришит потайной шелковый кармашек. Она вынула из него черный матерчатый кошелек и склянку с пробкой на серебряной цепочке. В кошельке оказалось три пенса и еще половинка мускатного ореха. Видать, все это Флора стащила у той подвыпившей тетки, что хватала меня за платье.
Когда откупорили склянку, запахло розами. Миссис Саксби понюхала.
— Не густо, — сказала она. — Разве это улов?
— Я бы еще нашарила, — Флора покосилась на меня, — если бы она не верещала.
Миссис Саксби качнулась вперед и влепила ей новую пощечину.
— Если бы я знала, что у тебя на уме, ты бы вообще осталась ни с чем. Так вот, послушай внимательно: хочешь жулить — бери любого другого ребенка. Только не Сью. Поняла меня?
Флора набычилась, но кивнула: мол, поняла. Тогда миссис Саксби продолжала: