Он пошел вразвалочку к серому облупленному бараку, а мы двинулись за ним по дощатым хлюпающим мосткам: а по сторонам грязища, бревна валяются и старые какие-то, оголенные и ободранные, пни с обрубленными корнями, словно лесные чудища с растопыренными руками, и дырявые заборчики вдоль огородов. Картина что надо. Во сне приснится - и то испугаешься, подумаешь, что в царство Бабы Яги попал. Это я теперь ко всему привык, а тогда меня покоробило.
И все у меня в памяти встало: и как Наташа в дороге радовалась, и как директор нас обласкал, и я никак не мог уяснить себе, что все это значит? Наташа шла молча и только иногда смотрела на меня так тревожно и растерянно. И дочка плакала...
Вошли в барак, осмотрелись: комнатка маленькая, грязная, шершавый пол из неструганых досок, выбитые стекла, ну и все в таком духе... Сквозь щели дощатой перегородки из соседней комнаты смотрела на нас с любопытством девочка лет шести, дочка кузнеца, вдового. Говорит: "Здравствуйте, тетенька!"
В другой соседней комнате кто-то стучал ведрами, а из третьего или четвертого отсека кто-то кричал: "Да не крути ты головой, сатана, макушку порежу!" Видать, кого-то стригли. Словом, все звуки слышны, как на улице.
Наташа эдак робко спрашивает рабочего:
- И надолго нас сюда?
- А уж этого я не знаю, - отвечает тот. - Мое дело маленькое - привести и показать. - И ушел.
Мне стало так стыдно, будто я обманул в чем, и не мог, понимаете, в глаза ей смотреть. Я начал с фальшивой бодростью насвистывать и разбирать вещи.
- Ну, это ничего для временного жилья, - говорю, - все же лучше, чем в палатке. А щели занавесим.
- Да, конечно, - отвечает Наташа, потом посмотрела на девочку, стоящую за перегородкой, и отошла к окну. А у самой слезы - кап, кап...
- Да ты что? Эх ты, глупая! - утешаю я ее. - Это же - временная трудность. Хочешь - я сегодня все устрою!
- Нет, не надо, - говорит она. - Я же все понимаю. Ты - хороший... - А сама еще сильнее плачет.
И эти слова - "ты хороший", и слезы - меня как ножом по сердцу.
Вышел я, помню, из барака злой и решительный. "Ну, - думаю, - держись, начальник!"
Разыскал контору, вваливаюсь и спрашиваю сердито:
- Кто здесь Редькин?
И встает мне навстречу из-за стола такой маленький, худенький мужичонка и говорит, ухмыляясь:
- Ого, какой сердитый! Новый мастер, если не ошибаюсь? - И так с усмешечкой осмотрел меня. - Ничего, - говорит, - подходящий.
И только потом сказал, что начальник-то и есть он самый.
- Ну, расположились?
- Я приехал не располагаться, как цыган, а жить по-человечески!
А Редькин все так же тихо и насмешливо:
- Живите на здоровье!
Лесорубы, сидевшие в конторе, засмеялись.
Я же долдонил, точно глухарь, про свое:
- А что квартира, достраивается?
Редькин опять хитровато усмехнулся и сказал:
- Скоро начнем сруб рубить.
Тут я уж совсем вышел из терпения и заорал:
- Где же мне зимовать?
А он и ухом не повел, будто не расслышал меня.
- Там, - говорит, - в бараке вас десять семей, за компанию весело будет. Зимой дров не жалейте, лес рядом.
- Меня же директор заверил, что здесь все готово, - не сдавался я.
- У него, мил человек, такая обязанность.
- Но ведь для нас же средства отпущены. Министерство платит! Почему же вы не строите дома?
Но он осадил меня своим тихим насмешливым голоском, да так, что мне стыдно стало:
- А кем строить-то, милый? Ведь у меня каждый рабочий - это плановая единица. Он должен план лесозаготовок выполнять, а не дома для мастеров строить. Ведь если я не выполню плана, с меня штаны снимут, и с тебя за компанию. Понял?
Но я продолжал спорить, скорее из упрямства:
- По-моему, рабочий - не плановая единица, а человек.
Он отмахнулся от меня, как от комара:
- Не надо мне политграмоту читать. - Сморщил свое маленькое лицо и взял меня за пуговицу рубахи. - Я тебе вот что лучше скажу: первую зиму я жил здесь в палатке. И ничего, как видишь. Но я, между прочим, начинал не со строительства дома для себя, а с выполнения плана. Однако я вас не виню: подход к делу бывает разный. Так что сегодня даю вам день на домашнее устройство, а завтра прошу приступить к работе.
11
Крепко он меня осадил. И что мы за народ? Вроде бы и неробкого десятка: случись какое несчастье - или там подраться, или дело какое опасное взять на себя, или воевать, или авария где произойдет - в огонь и в воду ледяную лезем. А за себя же заступиться, права свои отстоять, взять свое, что тебе наркомом положено, как на флоте говорят, вроде бы и стесняемся. Вроде бы нам и неловко чего-то. И стыдно даже. Подсунут тебе голую фразу: твое личное, мол, дороже общественного. Шкурные интересы! И ты сразу скис. Это еще ладно. А то яриться начинаешь на самого же себя. Так и со мной было.
