Чувствовалось, что мысли его забегали вперед событий и он, теряя нить рассказа, отдавался им, забывая о моем присутствии.
- Может, закурите? - предложил я.
- Нет, - ответил он, повернувшись ко мне. - Давайте лучше выпьем понемногу!
И, не дожидаясь моего согласия, он стал наливать в стаканчик водку. Я заметил, что руки его дрожали.
- Отчего же вам так не понравились эти грядки? - спросил я Силаева.
- Да черт с ними, с грядками! Мне не понравилось, как она радовалась оттого, что сирень вырубили, а это самое завели.
- Вспомните, какое время было! В магазинах пусто - все брали с рынка. А там цены ого какие! Это ведь только москвичи да ленинградцы упивались магазинным изобилием, - сказал я.
- Да разве я об этом думал? Я же после войны все время просидел как у Христа за пазухой. Вы-то где служили?
- Во Владивостоке, военным инженером. Между прочим, в Гнилом Углу построил завод железобетонных изделий, пирсы в Улисее, ну и все такое прочее.
- Так вы при деле были, жили в городе, по магазинам ходили, на рынок... А я служил в минерах. Был на всем готовом. Питался в офицерской кают-компании. И деньги приличные имел. Во Владивосток приедешь - маруху под крендель и в ресторан. А куда еще? Мы же были, служба, во всех гражданских заботах как дети несмышленые. Видели мы эти заботы в гробу да в белых тапочках. Зато умели держать линию. А наше дело - держать равнение в строю и слушать команду. А команда была - не хапай! Служи великому делу. И мы служили и верили - будь здоров. А когда возвращались на гражданку, тыкались везде, как собака, потерявшая след. Чуть что не так, не по-нашему, не по уставу, так рычали и зубы пускали в ход. И обламывали нас без церемоний... - Он опять похлопал по карманам, ища папиросы, но, увидев разлитую водку, взял розовый стакашек: - Ну, давай! По маленькой. - Он чокнулся, опрокинул его в рот и округло, коротко выдохнул.
5
- Ну, вот мы и познакомились с ней, - продолжал он через минуту, проглотив кусок юколы, похожий на канифоль. - Мать ее встретила нас в сенях. Понравилась она мне тогда: женщина степенная, полная, вся такая домашняя и обхождением ласковая. Марфой Николаевной зовут ее.
- А я гостя веду! - сказала весело Наташа. - Это Женя Силаев.
- Батюшки! - всплеснула Марфа Николаевна руками. - Ивана Силаева сынок?! Со службы пришли?
И вдруг она закрыла лицо фартуком и заплакала.
- Проходите, проходите в избу, - приглашала она сквозь слезы.
В доме из разговора с Марфой Николаевной я узнал, что их "хозяин", как она называла своего покойного мужа, был предзавкома на том же заводе, где и я слесарничал. (Я даже вспомнил его: такой был важнецкий усач.) Что переехали они в наш дом по решению завкома уже после смерти моей матери. Что их "хозяин" тоже умер, что старые старятся, молодые растут, и в том же духе.
Она рассказывала, расспрашивала меня и все печально качала головой. Мне уж стали надоедать эти жалобы и расспросы. Наташа, видимо, поняла это и пришла мне на помощь.
- Мама, что ты напала на него? Надо же человеку прийти в себя после дороги!
Потом она схватила меня за руку и потащила к себе в комнату.
- Женя, вот вам моя комната - располагайтесь, и ни звука.
Я было попытался возразить. Куда там! Она затопала ногами, как коза.
- Не нравится, - кричит, - комната моя не нравится!
Я ей сказал, что это - моя бывшая комната. Она вдруг затихла, сделалась серьезной и так посмотрела на меня своими быстрыми серыми глазами, что мне стало ясно - между нами что-то произойдет. Может, она почувствовала это раньше меня, потому и притихла. Говорят, что дерево, перед тем как в него попадает молния, даже на ветру затихает - не колышется. Впрочем, все это фантазия! Просто Наташе было жалко меня: сирота. Она впервые это увидела, а может, отца вспомнила? Одним словом, ушла она совсем другой по-взрослому серьезной.
Я осмотрелся. Комната девичья была обставлена как обычно: кровать с кружевными чехольчиками, с расшитой подушечкой-думкой. В углу туалетный столик треугольничком, на нем всякие безделушки и альбом с известными киноартистами, больше все заграничными.
Вдруг открылась дверь, и Марфа Николаевна внесла на вытянутых руках гармонь, внесла осторожно, как кастрюлю с горячими щами. "Вот, - говорит, - сохранилась".
Гармонь была у меня хорошая: хромка, и голосистая - баян перебивала. Я еще сыграл на ней что-то вроде "Ноченьки". Уж не помню точно. А Марфа Николаевна опять всплакнула.
Когда я умывался в сенях, из кухни донесся голос Марфы Николаевны:
- Молодой такой ушел на службу, а уже слесарем был. Видать, толковый.
- А ты еще сомневаешься? - спросила Наташа таким тоном, каким говорят: "А ты не спишь?"
И я еще раз подумал, что неспроста мы встретились.
На следующий день я пошел наниматься на завод. Начальник отдела кадров встретил меня тепло. "Я, - говорит, - проверенные кадры с хлеб-солью встречаю, - и в шутку протягивает мне ломтик хлеба, посыпанный солью. Только вот с квартирами у нас туговато".
