— Вспыхнула ссора. Кахуда попытался вырвать орудие у нее из рук. Она сопротивлялась, считая, что она вправе находиться здесь, закричала, чтобы он убирался, нечего ему здесь делать. Наконец мотыга оказалась у него в руке. Он не хотел этого, возможно, он вообще привык размахивать такими предметами, но тут замахнулся слишком сильно. Здесь я мало чем могу помочь, в садоводстве я не силен.
— И он сумел описать все это в четырех строчках?
— Именно так все и произошло.
— Но с какой стати он должен был рассказать об этом вам? Или же вы раскопали еще одного так называемого свидетеля?
Антон Адамек сделал шаг вперед.
— Я был там, — сказал он.
Я посмотрела на него в упор. Ощутила шевеление воздуха от его дыхания. Каким невозмутимым он казался, словно смерть была ему безразлична.
— Что вы хотите этим сказать?
— Я видел, что произошло.
— Почему вы раньше об этом не сказали?
— Это не так-то просто, — прозвучало в ответ, и Антон Адамек всего на мгновение отвел взгляд в сторону.
Я бросилась мимо него вперед. До лестницы было всего несколько шагов. Я была уже на пути наверх, когда его рука ухватила меня за лодыжку. Я лягнула, но высвободиться не смогла.
— Марта, — выдавила я, — хозяйка книжного магазина. Она скоро появится.
— А кто ты, думаешь, впустил меня сюда?
Антон Адамек достал колечко с ключами и закрутил его на пальце. Я узнала брелок с фигуркой единорога, крошечный фонарик и большую связку железных ключей для дверей подвала.
— Она бы никогда этого не сделала, — сказала я и попятилась. — Добровольно ни за что.
— Чаще всего люди делают то, что им говорят, достаточно снабдить их хорошей мотивацией.
— Что вы с ней сделали?
— Ничего такого, что пошло бы вразрез с ее желаниями. — Эта улыбка была мне слишком хорошо знакома. Та самая улыбка, с которой он садился в мою машину. Она вымораживала меня изнутри и будила фантазию на тему «я всажу в тебя нож и никогда в жизни не признаюсь в этом, если выберусь отсюда живой».
— Кто ты на самом деле?
Антон Адамек подбросил связку ключей в воздух и поймал ее снова. Потом повернулся и подошел к столу. Несмотря на появившуюся у меня фору в несколько секунд, я не смогла пошевелиться. Путь наружу был отрезан. Я превратилась в зайца, который дрожит под взглядом хищного зверя.
Он взял стул и уселся передо мной, широко расставив ноги.
— Надзор, — сказал он. — Можешь назвать это моей второй специальностью.
— Надзор за кем?
Я уселась на ступеньку, упершись взглядом в расщелину между его ног.
— За Яном Кахудой? Или Анной Джонс?
— Будет лучше называть ее фрау Анна Геллер, — поправил он. — Потому что ее старые друзья из Восточной Германии знают ее именно под этим именем. Курт Леманн, Удо Кёрнер, не говоря уж о ее бедном старом отце.
— Так вы и туда за мной последовали?
— Я не знал, что ты решишь совершить поездку.
— Но вы спрашивали обо мне в гостинице, там вам сказали, где я…
Я кое-как поднялась на ступеньку повыше не потому, что появился шанс на бегство, а чтобы на уровне моих глаз оказалась его грудная клетка вместо кое-чего другого.
Либор был единственным, кто знал, куда я направилась. А еще он знал, как уметь выжить и содержать гостиницу в любые времена.
— Тогда какого черта вы позволили полиции обвинить Даниеля в том, чего он не совершал?
Антон Адамек помахал рукой потолку, словно здороваясь с миром наверху:
— Как вы думаете, чем живет здешний народ?
— Сказать по правде, не знаю.
— Промышленности почти никакой, шахты закрываются или продаются за рубеж. То, что прежде имело под собой твердую почву, нынче зависит от капризов туристов и произвола инвесторов.
Удар металла о металл. Звук будничного позвякивания ключей нарастал в подземной пустоте, где больше не было никаких других звуков. Ритм за неимением такта, песня, словно я полностью была в его руках. Поодаль, в другом конце помещения, я увидела полоску света из отверстия высоко наверху, куда поднимался дым от наших с Мартой косячков. До улицы метров тридцать или даже больше, да и то, возможно, там ни души.
— Никому не надо, чтобы сюда приезжали юристы из Лондона и начинали ворошить старье, угрожая всем судами. Подобные экземпляры заостряют внимание на том, на чем заострять не следует, разжигают застарелую ненависть. Я обязан был доложить, если эта женщина вдруг займется тем, что может иметь последствия.
— Последствия… — повторила я и напряглась всем телом, — чтобы потом прикончить ее и свалить всю вину на моего мужа.
