- Кто велел рубить рощу Истукана? - вскочив, спросил Паулус и взмахнул кулаком.
- Кто погнал народ в ржаное поле? - крикнул Пеэтрус.
- Кто виноват во всех наших несчастьях? - орал Ионатан. - Ну, я скажу, никогда еще у меня так не чесались кулаки! Из-за него мы потеряем все сое состояние, из-за него нас посадят в тюрьму! Вот она, справедливость, в этом мире, так вот и страдают невинные люди!
- Что тут рассусоливать, намять ему бока! - закричал Паулус. - Никогда еще не дрался с таким удовольствием, как сейчас. Да, пырял я финочкой безвинных, а жулика порезать — радость-то какая будет.
Пеэтрус сбросил пиджак, раздувая ноздри, как разъяренный бык. Он побагровел и мрачно глядел перед собой.
Нипернаади подхватил каннель, словно желая защитить свой дорогой инструмент. Потом смешался и в растерянности остановился.
- А ну, выходи, кровопийца! - заорал Ионатан.
- Сейчас мы тебя научим мартышек ловить. - закричал Паулус. - сейчас покажем, как лес рубят и новины палят. Ты только не плачь, когда слишком жарко станет!
Он схватил дубинку и бросился на Нипернаади.
Но в этот момент во двор с плачем вбежала Милла. Она кинулась Ионатану на шею и, всхлипывая, спросила:
- Правда, это правда, что тебя завтра посадят в тюрьму?
Пеэтрус и Паулус остановились, свесили головы и мрачно, исподлобья смотрели на Ионатана.
А Нипернаади шляпу цап, каннель за плеча и чуть не бегом пересек двор и — в поле. И не умерял шага, пока не вышел на большую дорогу. А шляпу он держал в руке — пока видны были крыши и трубы Кроотузе.
После многодневных странствий по лесам и дорогам достиг он нагорья, откуда видно было далеко вниз. За дальними лесами синело море. В зарослях ольхи и черемухи вилась, бежала к нему речка, словно девушка-болтушка, спешащая домой. Под неоперившимися деревьями краснели крыши хутора, над которыми кружили стаи ласточек. Поодаль поднималась белая башня кирхи и господский дом, укрытый осинами. Весенний вечер был напоен цветеньем и смолистым духом.
В раздумье он разглядывал открывшийся вид. Улыбнулся, а потом стал быстро спускаться.
Он был высок и сухощав, с жилистым, обожженным солнцем лицом, на котором большой кривой нос торчал топорищем. Шел он вприпрыжку, кокетливо, как сорока, длинные руки болтались, словно флаги на ветру. Обут он был в большие расхлябанные сапоги гармошкой. Через плечо у него висел каннель, а больше ничего при нем и не было. Широкая грудь — нараспашку, черная шляпа на самом затылке. И шел он, напевая и посвистывая.
Ступив на двор хутора, он обмахнул шляпой запыленные сапоги и присел на камень.
Появившиеся на небе облака занялись закатом. Закуковала кукушка, как усердный звонарь зазывая на субботнюю службу. Окна вспыхнули светом заходящего солнца.
С поля пришла девушка и, увидев незнакомого человека, остановилась перед ним. У нее были белые, слегка косившие глаза, покусанные оспой румяные щеки. Белесые волосы висели вокруг запачканного рта. Юбка была подвернута до колен, грязные постолы были огромные как два челна.
- Как звать тебя, милое дитя? - спросил незнакомец.
Девушка застенчиво потупилась.
- Тралла, - ответила она, и ее пухлые губы растянулись в глуповатой улыбке.
- Ты посмотри, какое славное, какое красивое имя, кто бы мог подумать, - удивился незнакомец. - Может, ты еще и хозяйская дочка?
- Ничего подобного, - отвечала Тралла, - я тут прислугой и пастухом, какая будет работа и что прикажут. Меня тут даже ругают Дурочкой, они меня Тралла-Балда называют. А хозяйскую дочку зовут Элло, она — барышня. Такая нарядная, такая богатая — поля нашего хозяина тянутся до самого моря и даже вон те дальние леса — тоже его. А коров и телок столько, - косящие глаза сделались большими-пребольшими, - что их и сосчитать никто не может, ну никак.
Девушка окинула собеседника оценивающим взглядом и, сделавшись серьезно, пояснила:
- Так а толку-то что: барышня выходит замуж на пастора, все достанется ему. А пастор человек очень серьезный и совсем не улыбается, ну никак. Он хромой — смешно, а?
И тут, словно испугавшись своей откровенности, она резко повернулась и припустила к хлевам. Оттуда она еще воровато выглянула из-за угла и, залившись смехом, скрылась.
Чужак улыбнулся и пошел по двору хутора. Войдя в дом, он сказал:
- Меня зовут Тоомас Нипернаади, не найдется ли у хозяина какой-нибудь работы, вспахать забор починить или что-нибудь в этом роде? Я когда сюда шел, заметил, что забор обветшал, а во дворе навоза - прямо как у бобыля какого. Разве может быть такое на большом хуторе!
День был воскресный, хозяин сидел за столом и листал газеты. Хозяйка расположилась подле него и лениво глядела во двор. Прошло немало времени, прежде чем хозяин отложил газету, снял очки и встал. Он открыл окно и крикнул во двор:
- Тралла, Тралла-негодница где ты болтаешься, бык рушит колодец!
И поскольку со двора никакого ответа не последовало, он снова сел на лавку и наконец обернулся к незнакомцу.
- Откуда идешь и кто будешь, самолюбец?
Тоомас поставил каннель в угол и сел за стол.
