Топографический кретин полностью

Теперь вот снова делюсь, она и не знает, а я делюсь вовсю. Только почему-то легче не становится. Как и от разговоров с самим собой, к которым подозрительно быстро привыкаю. А дневник — это то, что пишется днем? А то, что ночью, тогда — ночник?

Я утром покинул дом,

Когда все звенит прохладой,

Когда листья старого сада

Умыты грибным дождем.

Я встретил цыганку в пути,

Она, взяв монетку, сказала:

Я счастье тебе нагадала,

Смотри его не упусти.

Старуха была права:

Я в полдень вошел счастливым,

Любимой нетерпеливо

Я страсти шептал слова.

Но вечер поднялся с трав,

Разняв сплетенные руки,

И бросил любовь в разлуку,

Как ветки в огонь костра.

И в сердце вселилась боль,

И сердце б навек остыло

Но ночи бессонной крылья

Укрыли его собой.

Умчались печали прочь,

И не было слез как будто.

Пусть больше не будет утра!

Я вам предлагаю ночь.

Я в ночном.

Я не пасу коней в ожидании зари, я жду ее куда более прозаично — у компьютера в большом здании в центре большого города. Не ее жду, а зарю, потому что на заре придет сменщик, и я подамся в ближнее кафе, возьму тройной эспрессо, от которого горько в горле и сводит скулы, звякну подаренной ею на рождество зажигалкой с гравировкой-снежинками, сделаю первую затяжку и продолжу. И тогда это будет не ночник даже, а — утренник.

Утренник. Какое забытое, доброе слово.

Я жду зарю. Потому что ее ждать бесполезно.

Остывший кофе, четвертая за полчаса сигарета, люди за стеклом кутаются в шарфы: холодрыга стоит, плюс три, не больше. А на ногах у развращенных Гольфстримом, сильных духом женщин — босоножки с торчащими из них пальцами разной толщины и разного цвета, которые роднит между собой только синеватый от холода отлив.

А мужчины все больше в лакированных туфлях и строгих пальто: лондонский Сити за углом, шутка ли. Но попадаются и которые попроще, совсем как я, небритые и в джинсах, потрепанных, как сублимация, — мимо ларьков и журнальных статей, мимо фонтана из канализации, мимо бессмысленной реинкарнации, мимо чего-то, что на реставрации, мимо каких-то никчемных людей, мимо вокзалов, мостов и автобусов, мимо кафе и зазывных реклам, мимо констебля с башкой в форме глобуса, мимо дешевого фокуса-покуса, мимо косметики с запахом крокуса, мимо неоновых контуров дам, без остановки, оглядки, сомнения — сам себе компас и сам визави, — мимо безумного мыслей сплетения, мимо скачков кровяного давления, в джинсах, изодранных, как самомнение, — прямо к концу невозможной любви.

Я сам приближал этот конец, знаю. Она мне так и не простила высылки из Москвы. Я и сам себе так и не простил. Ведь любил ее до сумасшествия, и она меня уже еще любила, — так нет, устроил себе холостяцкий забег длиной почти в два года.

Блондинка, брюнетка, задумчивая, озорная, распонтованная, естественная — глупости, для меня это не имело значения, главное — возраст, личико и фигура с упором на ноги.

Отскок. Известка на прическах

Через сколько-то лет. С Болом, Маней и кем-то еще пошел пить пива в "Димов" в самом центре Москвы. Сам Димов, изрядно уже захорошевший, едва поздоровавшись, проскочил в свои кабинеты. Последовать за ним не предложил, пришлось пить на свои.

Рядом гулял офис в голубоватых рубашках и синих галстуках. Бол пристал к солидно нарезавшейся блонди, суетившейся рядом с нами и простреливавшей окружающее мутными зрачками.

— Девушка, а почему в вашей компании все мужчины такие?

— Какие?

— Одинаковые.

— Аудиторы. Коллеги. А у меня дэрэ.

— А у меня дыра, — пожаловался Бол и сунул руку в карман рюкзака. Из рюкзачной стенки наружу вылез его кривой палец.

— Ого, — блонди облизнулась и села на рюкзак. — Средний?

— Хэзэ, — уклончиво ответил Бол и поднял бокал. — За дэрэ.