Сегодня пятница, традиционный день, когда англичане заправляют топливом горящие всю рабочую неделю организмы. К тому же дело к вечеру, так что площадь не занятого алкоголиками пространства в "Градусе" стремится к нулю. Единственное свободное место — за столиком, у которого сидит человек на вид чуть старше меня и с хвостом до лопаток.
Он заворачивает сигаретку. Я беру пшеничного с клочьями неотфильтрованного тумана и подхожу к нему.
— Извините, здесь не занято?
Вымученная улыбка в ответ.
— Нет.
— Не против, если я подсяду?
— Да нет, не против. Если вы не сумасшедший, конечно. Вы ведь не сумасшедший?
Не знаю.
— Нет. А что, похож?
— Да с ходу разве скажешь. Мне сейчас только сумасшедшего не хватало. Извините, у меня просто плохой день.
Он и внешне чем-то напоминает мне меня: тертые джинсы, бомбардировочная куртка рыжей кожи — я подобную лет десять носил, пока совсем не развалилась, — и длинный хвост, точно как был у меня, пока перед самой свадьбой она за руку не отвела меня к своей парикмахерше, учинившей на моей голове что-то помоднее. Она всегда считала, что слишком длинные волосы мне не идут. Но были и другие мнения.
Эльдар в Москву приехал в командировку, а я в ней в то время жил. Странное дело: мы выросли в разных концах Советского Союза, к тому же ему меньше лет, но притерлись мгновенно, уже на второй день понимали друг друга так, будто в детском саду на соседних горшках сиживали.
Работали вместе, нередко по ночам, и когда смурной столичный люд, толкаясь в метро, сонным потоком сочился на службу, мы выходили из отеля, в котором наша контора арендовала помещения, щурились на солнечный свет и думали, чем бы заняться, чтобы не уснуть. Порой добредали до пустынной в этот час и оттого ещё более необъятной Красной площади, на которой поддатые с утра зазывалы безнадежно расписывали в сиплые рупоры неубедительные прелести двухчасовых автобусных экскурсий.
Как все нормальные, пусть и временные, жители столицы, мы лишь посмеивались над бездельниками, поддающимися на нехитрый мегафонный маркетинг, а сами следовали дальше в поисках более цивилизованных развлечений. Однажды в переулке у Тверской нам подмигнула красивая белая вывеска.
— Смотри-ка, а я и не знал, что здесь есть приличное заведение, — сказали мы и, гонимые не столько любопытством, сколько желанием побороть утреннюю жажду, вошли в красивую белую дверь.
За дверью был не бар, а витая белая лестница — и вот тут-то нам бы и сообразить, что дело нечисто, перейти улицу по грязному кафельному подземелью, заглянуть в давно изученное "Место встречи" и сидеть бы себе припеваючи да припиваючи не очень качественного, но все же сносного общеупотребимого, так нет же. Мы вдруг ощутили неодолимую тягу к освоению новых пространств, к которым, как известно, ковровых дорожек никто не прокладывает. Впрочем, нам такой и не требовалось: ковровую дорожку весьма убедительно и очень эффектно заменяла красивая белая лестница, ввинчивавшаяся в теряющуюся в высоте перспективу белых перекрытий.
Пролетом выше оказалась площадка, но ни одной двери, и мы храбро, как и положено покорителям неизведанных высот, проследовали дальше, на приглушенные звуки музыки. Выяснилось, что извлекаются они из элегантного белого рояля, стоящего посреди большой белой залы и отражающегося в больших зеркалах, развешанных по стенам. По огромному ковру — белые на белом, как фарфоровые блюдца по крахмальной скатерти — тут и там набросаны богатые кожаные диваны; все дышит свежестью, включая вышибалу-блондина, облаченного в неожиданно черный костюм.
— Здравствуйте, — сверкнул он зубами цвета снега с молоком. — Вы вдвоем? Бар, сауна?
Сауна? В полдевятого утра? Да нет, милейший, бара достаточно. Пока, во всяком случае. А там посмотрим.
— Прошу, — блондин приглашающе повел рукой, и из-под крахмальной манжеты хищно блеснул широкий браслет белого золота.
