Панасюк стал вдруг задумчивым и молчаливым. А в сумерках, когда мы сидели на ступеньках редакционного крыльца и слушали разнообразные голоса вечернего районного городка и тихий шепот тополей, он рассказал мне одну историю.
— Знаешь, спас мне жизнь в сорок втором году один хлопец, еще подросток. Смелый был хлопец, боевой. Нас привезли сюда в район на самолете шестерых. Вылетели с подмосковного аэродрома вечером, а в полночь были уже на месте. Летчик все кружил над лесом, искал условных сигналов. Погода испортилась, тучи, хоть глаз выколи, ничего не видно. Летчик кричит: «Полетим назад, не имею права высаживать вас, сигналов нет». Но разве приятно еще два раза линию фронта перелетать да разрывы зениток считать. «Высаживай! — требуем. — Мы сигналы на земле сами найдем». Высадил он нас все-таки. Прыгнул я с парашютом, опыта большого у меня не было, только два раза и прыгал на тренировках. Раскрыл парашют высоко над землей, ну и понесло меня. Думал уже, что к фашистам в лапы занесет. Зацепился за какое-то дерево и, не осмотревшись, давай быстрей освобождаться от парашюта. Руки и лицо ободрал, пока примостился на ветке. Пошарил рукой — сижу на дубе, возле самой вершины. Попытался слезть, до нижней ветки добрался, но прыгать опасно, дуб, чувствую, высокий. Товарищей моих не слышно, поразносило ветром. Найдут, думаю, выручат из беды.
А на рассвете, как глянул вниз, так и голова кругом пошла. Стоит мой дуб на краю леса один-одинешенек, будто рекрут на часах, как в песне поется. Неподалеку деревня виднеется, немного в стороне — другая. А дуб мне попался высоченный, ствол в три обхвата, от нижней ветки до земли метров двенадцать. Прыгнешь — и костей не соберешь.
Хоть бы умереть по-человечески, думаю. А то собьют, как ворону, и каркнуть не успеешь. Но ничего не попишешь, сижу замаскировавшись. Наблюдать с него хорошо — все вижу, что в одной деревне делается, что в другой. Ничего, кажется, страшного: бабы коров выгоняют, с винтовками никого не видать. И вот смотрю: гонит хлопчик коров. Пригнал, расположился под дубом и костер небольшой раскладывает — дело было под осень. Огляделся я, никого не видно поблизости, и кричу сверху: «Хлопчик, немцы в деревне есть?» А он как бросится наутек. Ну, думаю, теперь пропал, пойдет и расскажет всем. А он отбежал немного и смотрит: кто это и откуда кричит. Ничего не увидел, но идти под дуб боится. Тут я веткой зашуршал, и он увидел меня. Вижу, успокоился немного, подходит. «Как ты туда залез? — удивляется. — Я думал, на такой дуб вовек не залезешь». А я свое: «Немцев, — кричу, — нет в деревне?» — «Нету, — отвечает, — и полицейские убежали, партизан боятся». Тут я совсем успокоился.
Попросил его найти шест подлинней, чтобы с дуба слезть. Но где ты такую жердь найдешь! Мой пастушок все же не растерялся. Почесал затылок и побежал. Вижу, тащит охапку сена. Положил и снова побежал. Счастье мое, что копны близко стояли. Целые две копны перетащил он под этот дуб. «Ну, теперь прыгай! — кричит. — Только на сено целься, не то разобьешься». Прыгнул я и, как видишь, не разбился…
Панасюк умолк. В тот вечер, мне казалось, по-особенному шелестели листьями тополя. Из центра городка доносился веселый смех. Березняки в вечерние часы всегда хорошели; какой-то задумчивой красотой, уютом манили тихие улицы. Можно было до глубокой ночи сидеть вот так на крыльце и слушать, как медленно затихает жизнь. Первым смолкал репродуктор на площади, веселой толпой проходили зрители с последнего киносеанса, и только влюбленные шептались в скверике напротив. Влюбленных пересидеть было нельзя: они не расставались до рассвета.
— А где теперь этот пастушок?
Панасюк ответил не сразу. Он еще долго молчал и думал.
— Того пастушка нет больше на свете. Повесили немцы в сорок третьем году. Знаешь, после истории с дубом стал он нашим связным. Каждую неделю за десять верст прибегал за газетой. Один раз даже стихотворение для газеты написал: «Нам с фашистами не жить, нам фашистов нужно бить». Словили его однажды с газетами и повесили. Может, поэт из него вырос бы…
Панасюк любил газету. Вот почему он никогда не жаловался на трудности. Поедет уполномоченным в район и диктует по телефону заметки из сельсовета. Писал он нельзя сказать чтобы отлично и всегда завидовал тем, у кого «легкая рука». Но у него зато было необычайно тонкое «чутье на факты». Хорошего факта Панасюк не пропускал никогда. Он умел повернуть его такой стороной, что читаешь и диву даешься: как ты сам не подумал об этом раньше?
Он еще в придачу оказался и необычайно щедрым человеком. Не всякий редактор выложит перед приезжим корреспондентом все самые лучшие козыри своего района. Ведь он и сам может написать и в областную и в республиканскую газету. Панасюк же щедро раздавал собратьям по перу и темы, подсказанные ему жизнью района, и факты, собранные им самим. Из этого богатого источника черпал не раз и я. Ездил в те колхозы, куда Панасюк мне советовал поехать, говорил с людьми, имена которых он мне называл.
