Герман Мелвилл (1819–1891) — классик американской литературы, выдающийся писатель-романтик.В третий том Собрания сочинений вошли повести и рассказы ("Писец Бартлби", "Энкантадас, или Заколдованные острова", "Билли Бадд, фор-марсовый матрос" и др.); а также избранные стихотворения из сборников "Батальные сцены, или Война с разных точек зрения", "Джон Марр и другие матросы", "Тимолеон и другие стихотворения" и посмертно опубликованных рукописей.Перевод И.Бернштейн, С.Сухарева, М.Лорие, С.Шик, И.Гуровой, В.Топорова, Игн. Ивановского, Д.Закса и др.Составление и послесловие Ю.Ковалева, примечания Е.Апенко, Н.Наказнюк.
«Что за великолепные громовые раскаты!» — мысленно восклицал я, стоя на каменной плите у очага в своем доме посреди Акросеронских холмов,[1] в то время как громовые удары раздавались то тут, то там, прокатываясь по всему небу и с грохотом обрушиваясь на долины; с каждым новым ударом вспыхивали зигзаги молний и явственно слышалось, как косые струи проливного дождя остриями бесчисленных копий барабанят по моей низкой, крытой гонтом[2] крыше. Окрестные горы, как мне думается, многократным эхом раскалывают и дробят гром, поэтому здесь он несравненно величественнее, чем на равнине. Но что это? Стук в дверь! Кому вздумалось в грозу являться с визитом? И почему гость не воспользовался, как принято, дверным молотком, а вместо того барабанит кулаком в дверь, и удары гулко разносятся по дому, будто скорбный стук гробовщика? Впрочем, пускай войдет. А, он уже здесь! Совершенный незнакомец… «Добрый день, сэр!» — «Прошу вас, садитесь». Что это за диковинный посох у него в руке?
— Дивная гроза, сэр!
— Дивная? Да что вы — ужасная!
— Вы промокли насквозь. Становитесь сюда, рядом со мной, поближе к огню.
— Ни за что на свете!
Незнакомец стоял, как вкопанный, в самой середине комнаты — там, куда встал с самого начала. Странный его вид заставлял приглядеться к нему внимательней. Тощая, унылая фигура. Темные прямые волосы слипшимися прядями падают на лоб. Глубоко запавшие глаза окаймлены иссиня-фиолетовыми кругами; взор сверкает молниями, но безвредными, да и грома не слышно. Текло с пришельца ручьями. Он стоял в луже воды, стекавшей с него на дубовый пол, и держал, далеко отстранив от себя, свой странный дорожный посох.
Это был отполированный медный стержень длиной в четыре фута, прикрепленный к гладкой деревянной палке того же размера посредством двух шаров из зеленоватого стекла, с медными же заклепками. Оканчивался он неким подобием трезубца: три тонких острия были начищены до блеска. Незнакомец держал свой посох, не прикасаясь к металлической части.
— Сэр, — произнес я с почтительным поклоном, — имею ли я честь видеть у себя самого Юпитера Громовержца, славнейшего из богов? Таким вот — сжимающим в деснице громовую стрелу — изваял его в древности греческий скульптор. Сам ли бог передо мной или его посланец — во всяком случае, я должен поблагодарить вас за ту прекрасную грозу, что вы устроили в наших горах. Слышите? Вот это удар так удар! Да, тому, кто неравнодушен ко всему величественному, истинное удовольствие принимать у себя в доме самого Громовержца. Гроза от этого становится еще отраднее… Но прошу вас, садитесь. Вот это старое камышовое кресло, разумеется, не заменит вам ваш вечнозеленый трон на Олимпе, однако сделайте милость, присаживайтесь!
В продолжение всей этой учтивой речи незнакомец взирал на меня с изумлением, к которому примешивался явный ужас, но не трогался с места.
— Садитесь же, сэр, прошу вас: вам необходимо обсохнуть, прежде чем снова пускаться в путь.
Я гостеприимно переставил кресло поближе к очагу, где теплился небольшой огонь: дело происходило в начале сентября, и день был скорее сырым, чем холодным.
Оставив без внимания мое приглашение и продолжая стоять в самой середине комнаты, незнакомец окинул меня зловещим взглядом и заговорил:
— Сэр, — заявил он, — простите, но я не только не могу принять вашего приглашения сесть рядом с очагом, но самым решительным образом настаиваю, чтобы вы приняли мое приглашение и встали рядом со мной здесь, в центре комнаты. Силы небесные! — вскричал он, вздрагивая. — Снова эти чудовищные удары! Предупреждаю вас, сэр, отойдите от очага!
— Мистер Юпитер Громовержец, — произнес я, спокойно раскачиваясь с каблука на носок, — мне и здесь вовсе неплохо.
— Позвольте, — воскликнул мой собеседник, — неужели вы настолько невежественны, что даже не подозреваете о том, что очаг — наиболее опасная часть дома во время такой чудовищной грозы?
— Нет, об этом я ничего не слышал, — тут я невольно сошел с плиты.
Заметив мою покорность, незнакомец выразил во всем облике такое торжество, что я немедля, сам того не желая, ступил обратно к очагу и принял самую независимую позу, на какую только был способен. Объяснения я посчитал излишними.
— Заклинаю вас небом! — вскричал незнакомец, и в голосе его тревога диковинным образом смешивалась с угрозой. — Заклинаю вас небом, отойдите от очага! Разве вы не знаете, что теплый воздух и сажа — отличные проводники, не говоря уж об этой громадной железной подставке для дров? Сойдите с камня, я вас умоляю — я вам приказываю, наконец!
— Мистер Юпитер Громовержец, я не привык, чтобы мне приказывали в моем собственном доме.
— Не смейте называть меня этим языческим именем! Вы отваживаетесь богохульствовать в такой страшный час.
— Сэр, а не будете ли вы так любезны объяснить наконец, что вам угодно? Если вы ищете укрытия от грозы — милости просим; соизвольте, однако, соблюдать учтивость. Если же вы пришли по делу — говорите, в чем оно состоит. Кто вы?
