— Полагаю, — наконец сказал он, — вы должны отрезать мне оба мизинца. Я больше не могу работать вором-карманником, потому большого ущерба это мне не причинит. При этом все будут знать, что с вами шутки плохи. Мне кажется, это будет милосердным.
Я оказался в неловком положении. Как я мог не отрезать ему мизинцы, которые он сам пожертвовал, и при этом не показать себя человеком, просто не способным на подобные жестокости? Мне казалось, что он не оставил мне другого выбора, как отрезать ему пальцы, хотя, будучи человеком милосердным, я был готов отрезать только один палец. А как иначе я мог сохранить репутацию безжалостного негодяя? Не знаю, на какую темную дорожку мне пришлось бы ступить, не будь я спасен человеком, на которого меньше всего рассчитывал.
Пока я смотрел на старика, размышляя о его судьбе, прозвучал удар металла по дереву. Мы с моими голландцами обернулись и увидели в тусклом свете фигуру, стоящую горделиво, как королевский гвардеец. Это был не кто иной, как Соломон Паридо.
— Вот десять гульденов, которые он тебе должен, — холодно сказал он. — Я не позволю совершиться ничему подобному.
— Я и не подозревал, что у вас такое доброе сердце, — сказал я.
— Не могу равнодушно смотреть, как такой безжалостный зверь калечит человека. Отвратительное зрелище… но, по крайней мере, отрадно видеть, что я не ошибся, вынося вам приговор.
— Сеньор, в этой комнате плохая циркуляция воздуха, и боюсь, что от вашего ханжества мы все здесь задохнемся. Однако уверен, наш друг благодарен, что вы вмешались.
Старый вор знал, когда нельзя упускать случая, и вмешался в разговор:
— Десять гульденов — это сам долг. Вы забыли проценты.
Клаэс и Каспар посмотрели на меня, ожидая приказа. Мне не нужны были свидетели этого фарса, и я отослал их всех из комнаты. Я велел голландцам отпустить вора, дав ему пару подзатыльников в назидание, и они удалились. Я сидел лицом к лицу со своим заклятым врагом в тускло освещенном и пахнущем мускусом чулане. Я не разговаривал с Паридо с глазу на глаз после своего изгнания. Несколько раз мы обменивались колкостями на улице или в тавернах, когда наши пути пересекались, но это было на ходу.
Я подумал, что мне выпала отличная возможность отомстить. Почему бы не велеть Клаэсу и Каспару отрезать его мизинцы или дать ему пару подзатыльников в назидание? Но не такой мести я жаждал.
— Вы пришли, чтобы принести свои извинения? — спросил я.
Я жестом пригласил его сесть на один из старых стульев и зажег трубку большой лучиной от масляной лампы.
Паридо продолжал стоять, слишком важный, чтобы опустить свою задницу на стул, на котором мог сидеть такой, как я.
— Вы знаете, что это не так.
— Я знаю, что это не так, — согласился я. — Но что-то вас сюда привело. Думаю, вот в чем дело: шпионы вашего маамада выследили меня и вы решили, что это идеальное место, поскольку никто не увидит, как вы сюда вошли и вышли. Вы были готовы раскошелиться на этого старого бедного воришку, поскольку трудно найти более удобное место для разговора, и решили не упускать такой случай. Теперь, когда мы это знаем, пойдем дальше. — Я выпустил дым ему в лицо. — Что вам нужно, Паридо?
Его гордость не позволяла ему отогнать дым рукой, но я видел, что он чуть не задохнулся.
— Мне надо задать вам несколько вопросов, — сказал он.
— Тогда посмотрим, захочется ли мне на них отвечать, но ничего не обещаю. Не вижу ни одной причины, почему мне хотелось бы вам помогать или давать какие-либо сведения. Вы поступили со мной так, как ни один еврей не вправе поступить с другим евреем. Здесь вы не в маамаде и не в Талмуд-Торе, это чрево Амстердама, и если я решу не выпускать вас отсюда, никто никогда вас не найдет.
— Не надо мне угрожать, — сказал он спокойно.
Меня восхитила его смелость и развеселила его глупость, — вероятно, я переоценил свою репутацию злодея. Ему полагалось испытывать страх, но не было похоже, что он знал об этом или что его это заботило. Я лишь пожал плечами в ответ:
— Посмотрим, что угроза, а что — нет. Однако меня удивила ваша отвага. Прийти сюда, зная, что я не прощу того, что вы сделали со мной.
— Я не собираюсь оправдываться. Единственное, зачем я пришел сюда, — это узнать, посоветовали ли вы Мигелю Лиенсо участвовать в торгах китовым жиром, зная, что это нанесет мне вред, но скрыв это от него. Иными словами, использовали ли вы его как свою пешку?
Все было наоборот. Я как раз предупредил Мигеля Лиенсо об ущербе для Паридо, но последнему говорить этого не собирался.
— Почему вы меня об этом спрашиваете?
— Потому что Лиенсо мне так сказал.
Ах, Лиенсо, подумал я. Вот пройдоха — использовать меня в своих интересах. А почему бы и нет? Наверняка
Паридо загнал его в угол, и, защищаясь, он обвинил в финансовой неудаче Паридо меня, как крестьянин винит бесов в том, что у него скисло молоко. Парнасс не мог причинить мне большего вреда, чем уже причинил. Мне не угрожала опасность. Поэтому я не обиделся на Мигеля, тот лишь проявил благоразумие. Я покачал головой:
