Охранник оглянулся и заверил, что до нужного поворота они еще не дошли. Скелли поморщился. Здесь, и только здесь, он чувствовал свою слабость. Темнота, холод и одиночество не смущали его. Он привык обходиться многие дни без дневного света и свежего притока воздуха. Беда наступала тогда, когда ему нужно было самому найти правильную дорогу. Причем неважно где: от собственной спальни до тронной залы в замке, от замка до дома Томлина или от Обители обратно. Если он не видел цель глазами, то просто не понимал, куда идти. Мог тупо стоять на месте и чуть не плакать от бессилия. Эта странность, сродни болезни, проявилась у него с самого детства. Потому-то он и выбрал поприще, которое не требовало от него выхода куда-либо, — писаря. Потом выбрал место для применения своих талантов — хранилище свитков при замке, где все ходили одними и теми же путями и всегда можно было к кому-нибудь примкнуть. А теперь дослужился до того, чтобы все сами приходили к нему на поклон. Нечастые советы в Силан’эрне были исключениями, где он просто не имел права не появиться, равно как и обнаружить свою слабость, а потому и обзавелся креслом под предлогом быстрой усталости при необходимости много ходить пешком. Примечательно, что, в отличие от большинства тех, кто вроде него пользовался подземельем, Скелли обладал наглядной картой всех подземных переходов, которую однажды откопал, разбирая самые дальние и самые пыльные углы хранилища. О своей находке он не сказал никому и стал ее единоличным обладателем, однако проку с этого ему было мало: в жизни он продолжал полагаться на практические знания тех, кто о существовании подобной карты даже не догадывался.
Эта мысль напомнила ему о другой карте, хозяином которой он стал совсем недавно. Ему ее принес один из писарей. В его обязанности входило поддерживать связь с несколькими рыночными торговцами, продававшими с лотков рукописи тем немногочисленным, но постоянным покупателям, кто имел к этому соответствующий интерес. Таковых, как ни странно, водилось достаточно во все времена. Некоторым хотелось побольше знать о своей истории, причем не понаслышке. Другие покупали свитки, чтобы было что почитать внукам долгими зимними вечерами. Третьи их собирали, вероятно желая произвести впечатление на менее увлеченных друзей. Одним словом, Скелли поставил продажу свежих списков на довольно широкую ногу. Это позволяло ему также доводить до вабонов те знания, которые были ему выгодны. К примеру, о том, что скоро в продаже появятся списки «Сид’э», он стал распускать слухи в первые дни зимы, так что теперь все возможные затраты на новый «перевод» должны были окупиться сторицей. А контролировать записанное в свитках оказывалось гораздо проще, нежели контролировать разных «поэтов», сказителей и песняров, — обстоятельство, на котором в складывающемся положении можно было очень удачно сыграть. Оставалось только обучить как можно больше вабонов правилам чтения и привить любовь к этому благородному занятию.
Скелли покачивался в кресле и задумчиво улыбался. Ему нравилось строить планы, обещавшие выгодные перемены в его пользу.
А что касается того писаря, то он принес свиток, на который наткнулся в результате очередной проверки. Скелли и его люди были, разумеется, заинтересованы в том, чтобы все рукописи и списки на рыночной площади предварительно одобрялись ими или проходили через них. Потому что умельцев переписывать или писать тоже становилось все больше. Не значительно, но больше, чем во времена юности Скелли. И им тоже хотелось подзаработать. Вот и приходилось иногда устраивать досмотры под прилавками торговцев.
В данном случае бдительному писарю попалась в руки не рукопись, а странного вида карта, смахивающая на рисунок ребенка. Первыми в глаза бросались надписи, сделанные незнакомыми значками, совершенно отличными от нынешних резов и вязи кенсая и внешне похожими на расплющенных жучков и паучков. О том, что это именно карта, а не просто рисунок, говорила изображенная по самому центру почти прямая широкая линия, в которой нельзя было не узнать реку с бурунами волн. По обе стороны реки неведомый художник запечатлел по два строения, отдаленно напоминающих избы, но только со странными двойными и даже тройными крышами. Три строения были расположены далеко от реки, одно же стояло прямо на берегу. Так мог быть обозначен только Вайла’тун. От другого строения по эту сторону реки его отделяла широкая полоса раскоряченных елочек, изображающих, скорее всего, лес. Пограничье?
