— Нет, конечно! Надо их накормить и обогреть. И не забудь извиниться, что слишком сильно связал их по рукам и ногам. Им сейчас больно.
— Если вы нас не тронете, мы никому ничего не скажем, — послышался срывающийся голос того, кто некогда был гордым херетогой и носил имя Донел.
— Если я вам перережу глотки, вы тоже ничего не скажете, — заверил Тангай. — Ну так что, отпускаем?
Велла, все время следившая то за стариком, то за Гийсом, подошла к матери и взяла ее за руку. Гверна словно очнулась от ее прикосновения.
— Я благодарна вам за свое спасение, — сказала она внятно и как можно спокойнее. — Но сейчас вы находитесь в моем доме, и хозяйка здесь я. Поэтому мне и решать, кому что делать или не делать.
Тангай восхищенно воззрился на нее и как будто даже поклонился.
— Как я поняла, нам нужно выиграть время, — продолжала Гверна. — Среди тех, кто мерз со мной в подвале, были откровенные паникеры. Сейчас они уже наверняка подняли вой и зовут людей либо вооружаться, либо прятаться…
— …а так как идти им некуда, то они рано или поздно обязательно припрутся с народом сюда, — закончил за нее Тангай. — Очень даже возможно. И тогда нам уж точно не уйти незамеченными.
— Велла, — повернулась Гверна к дочери, — ты ведь знаешь, где у нас лежат дорожные мешки.
— Мешки?
— Ну сумки, с которыми мы ходим на рынок. Вытряхивай из них лишнее и собирай все необходимое. Главное — еда и теплые вещи.
— Только самое необходимое, — поправил Тангай.
— Хейзит, я помогу ей, — продолжала Гверна, — а вы перетащите всех пленников в подвал. Трупы — в амбар. Чтобы духу их в доме не было! Я еще намерена вернуться.
— Мамашка-то у тебя — огонь! — вздохнул Тангай, когда они оттащили первого виггера в кладовку и там не слишком любезно столкнули по приставной лестнице в подвал. — Когда с такими знакомишься, как-то даже жалко, что прожил столько лет не в Вайла’туне. А отец у тебя есть?
— Был. — Хейзит смахнул упавшую на лоб прядь. — Погиб.
— Понятно… Эй, ты, лежи там тихо и не ори. Слушай, а давай-ка я им все-таки рты позатыкаю? Не смотри так на меня, не ножом — тряпками. Зачем нам лишний шум? А они как пить дать орать начнут.
— Делай что хочешь, — махнул рукой Хейзит и вернулся в залу.
Голоса матери и сестры раздавались на кухне. Вокруг никого постороннего не было. Только пленники корчились в проходе и тихо переругивались. Воспользовавшись тем, что Тангай замешкался позади, Хейзит наклонился над лежавшим ближе всех к входной двери Гийсом. Он ожидал, что тот скажет ему что-то такое, что в мгновение ока рассеет его самые нелицеприятные подозрения. Однако Гийс упорно молчал и даже не удосужился открыть глаза, когда Хейзит тронул его за плечо.
В это самое время под тяжелыми шагами на пороге захрустел снег, и дверь снова распахнулась, пропуская внутрь морозный воздух и нежданного гостя — седобородого мужчину с такой же седой копной вьющихся волос, на которых таял снег. Лицо вошедшего было сплошь покрыто глубокими морщинами, которые, однако, отнюдь не уродовали его, а, напротив, придавали выразительности и почтенности. Большие, слегка навыкате голубые глаза казались насмешливыми и немного грустными. Одет мужчина был с изрядным вкусом, то есть богато, если не сказать роскошно, — в тяжелую шубу из медвежьего меха, прямо поверх которой от левого плеча направо шла широкая золотистая перевязь. Заканчивалась она у пояса прекрасными ножнами из черной кожи, в которые был вставлен короткий, с загнутым лезвием меч с инкрустированной рукояткой. Ворот шубы был расстегнут, и из-под него виднелся пышный бархатный камзол густого синего цвета. По всему было видно, что человек зашел сюда отнюдь не случайно, а намереваясь остаться в тепле и уюте.
Заготовленная еще на улице улыбка как-то сама собой сползла с его мужественного лица и сменилась удивлением, так, правда, и не перешедшим в смятение. Гость громко втянул носом теплый воздух, хмыкнул и пригладил мокрую от растаявших льдинок бороду.
— Заранее извиняйте, если я не вовремя, — сказал он, явно ожидая увидеть еще кого-то. — Хейзит! Какого тэвила ты тут творишь?
— Долго объяснять, вита Ротрам. Уж входите, раз пришли. Только сперва дверь за собой заприте, чтобы сюда больше не намело посторонних.
— Вот и я теперь у тебя в посторонние попал, — в шутку обиделся гость, но повернулся и дверь за собой исправно закрыл на щеколду. Про себя же подумал, что лучше бы в такой переменчивый день уступил желаниям своей юной подружки и остался дома, а не бросил ее одну под жарким одеялом и не поперся сюда, влекомый зовом долга.
