Он замер, когда ощутил прижавшуюся сзади к его шее холодную сталь.
— Советую угомониться, малец! — проскрежетал охотник.
— Ты не посмеешь, — сказал Грэм.
— Не испытывай меня, парень, — ответил Чад, иначе я оставлю тебя в земле хладным трупом. Не дам себя побить какому-то молокососу.
— Если убьёшь меня, тебя повесят, — подал мысль Грэм.
— Нет, коли тела так и не отыщут, а если я почую, что таки найдут, то и духу моего здесь не будет задолго до энтого. Ну, чего, хочешь судьбу испытать?
Грэм долго молчал, прежде чем ответить:
— Ты трус, раз грозишь мне ножом.
— Думаешь, мне не похер? Помнится, ты не единожды, а даже дважды махнул по мне этой твоей чертовой палкой, пока я не вынужден был обороняться, — ответил Чад. — А теперича решай. Мне в земле тебя оставить, али ты утихомиришься, и перестанешь валять дурака?
Сделав глубокий вдох, Грэм попытался расслабиться:
— Ладно, ты победил.
— Ты не передумаешь, когда я тебя выпущу? — спросил Чад, продолжая его держать.
— Ты на самом деле не можешь верить ничему, что я говорю с приставленным к моей шее ножом, — заметил Грэм.
— Ты, значит, говоришь, что слово твоё — пустой звук? — сказал охотник. — Батя бы твой не обрадовался.
— Я под принуждением, — сказал Грэм. — Но, наверное, лесничему вроде тебя и не понять, что такое честь.
Острый край ножа прижался к его загривку, заставив ручеёк крови потечь по его плечу, и вниз, по груди.
— Поберегись, парень, не то ныне время для оскорблений. Всё я понимаю, но нельзя просить выкуп или выпускать под честное слово, если от рыцарей не ждут соблюдения капитуляции.
На миг Грэм сбился с толку. Он не ожидал, что охотнику будут известны более тонкие моменты рыцарства:
— Ты что, собираешься требовать за меня выкуп?
— Не, просто хотел от тебя слова, что драке конец. Это как опустить под честное слово, только ты не будешь в плену, мы просто разойдёмся, и никто не пострадает.
Подросток позволил своим мышцам обмякнуть:
— Ладно, я сдаюсь. Опусти меня, и драка закончится — даю слово.
Лезвие скрылось, и вес исчез с его спины, когда охотник выпустил его, и быстро шагнул назад. Грэм встал, вытирая кровь с шеи.
— Но тебе всё равно следует попросить прощения за неуважение, — объявил он, тщательно поддерживая нейтральный тон голоса.
— Там, откель я родом, мальцов учат уважать старших, — ответил чад. — И не буду я виниться за то, что истину рёк.
— Ты меня оскорбил, — настаивал Грэм.
— Я тебя назвал охламоном из чьего-то помёта. То не оскорбление, малец, а цветастый язык, и главное — правда, — с насмешливой улыбкой проинформировал его Чад.
Грэм заскрипел зубами:
— А если бы я сказал, что ты — пятнистый шлюхин сын?
— Я б сказал, что тебе стоит поучиться брани. А даже и умей ты браниться, я б и ухом не повёл. Мужику следует держать себя в узде. Твой дорогой батя это знал. Он никогда не давал словам подзудить себя на драку — что и тебе стоит усвоить.
Всплеск гнева заставил Грэма шагнуть вперёд. Ему хотелось задушить наглого охотника:
— Не смей впутывать в это моего отца!
Грэйсон отскочил назад, и перекатился, подхватывая лежавший на земле лук. Грэм ощутил щекой движение ветра, и обнаружил, что смотрит прямо на кончик натянутой на луке стрелы:
— Остерегись, малец. Ещё раз пригрозишь мне — и мне придётся искать себе новый дом.
Грэм остановился, и попытался успокоиться:
— Я этого не забуду, злодей. Ты уже дважды угрожал убить меня.
Чад ослабил натяжение лука, и снял стрелу, вернув её в колчан. Он нагнулся, собирая остальную свою экипировку с земли, и пошёл прочь:
— Мне плевать, малец.
Развернувшись, чтобы тоже уйти, Грэм обнаружил стрелу, торчавшую в стволе небольшого деревца, которое было чуть справа от его головы — и его глаза расширились. Он и не заметил первого выстрела, когда охотник только успел поднять лук с земли.
— Оставь себе, малец. Будет тебе урок, — послышался голос лесничего, уже скрывшегося в гуще леса. — Выбей дурь из башки, и мобыть однажды мы поговорим.
Поведя Пеббл обратной дорогой, Грэм пошёл домой. К тому времени, как он добрался до дома, его гнев исчез, сменившись неуютным ощущением смущения и стыда.
«Я не гожусь для того, чтобы носить имя Торнбер. Может, мама права», — думал он про себя.
С вершины одной из статуй, украшавших вход в центральный донжон, донёсся голос:
— Куда ты направляешься? — Подняв взгляд, Грэм заметил маленькую тряпичную мишку, набитую тряпьём и так часто латанную, что было невозможно сказать, из какой ткани изначально была сделана эта игрушка. Она была одной из самых старых и самых умных магических спутников Мойры.
— Не твоё дело, — угрюмо ответил он. Всё, что он скажет медведице, будет передано её создательнице. Он ничего не имел против сестры Мэттью, она вообще была одной из его самых близких подруг, но он не собирался делать этот постыдный случай известным кому-то ещё.
