– Но что такое человечество? Это не есть объективная реальность, это всего лишь мое субъективное представление, а именно: то, что я смог увидеть собственными глазами. А что, товарищи, я все время видел собственными глазами? Я вас видел, вас! Вспомните-ка туалет, где вы запирались и возмущались моей историей про двадцать четыре куропатки? Как я веселился в коридоре, слушая ваши вопли, но в то же время я думал: неужели я трачу все свои силы вот на этих болванов? На этих ничтожеств? Неужели я жил ради них? Ради этих ослепительно заурядных кретинов? Ради этих писсуарных сократов? И когда я думал о вас, воля моя ослабевала, чахла, убывала, а мечта, наша прекрасная мечта, существующая лишь благодаря моей воле, обрушилась, словно гигантская конструкция, у которой сломали опоры.
И чтобы нагляднее показать это обрушение, Сталин опустил свой кулак на стол, тот задрожал.
Звук от удара сталинского кулака еще долго раздается в их головах. Брежнев смотрит в окно и не может поверить своим глазам. То, что он видит, просто невероятно: над крышами завис ангел с распростертыми крыльями. Он вскакивает со стула:
– Ангел, ангел!
Другие встают тоже:
– Ангел? Не вижу!
– Да вот! Наверху!
– Боже мой, еще один! Падает! – вздыхает Берия.
– Идиоты, – тяжело дышит Сталин, – вы еще увидите много падающих ангелов.
– Ангел – это знак! – объявляет Хрущев.
– Знак? Но знак чего? – стонет обессилевший от страха Брежнев.
В самом деле, это падение – знак чего? Разрушенной утопии, после которой уже не будет никакой другой? Эпохи, от которой не останется следов? Книг, картин, выброшенных в пустоту? Европы, которая больше не будет Европой? Шуток, над которыми никто больше не засмеется?
Ален не задавал себе подобных вопросов, испуганно глядя на Калибана, который, сжимая бутылку в руке, только что свалился на пол со стула. Он склонился над его телом, которое лежало на спине и не шевелилось. И только старый (о, очень старый) арманьяк истекал на паркет из разбитой бутылки.
В этот самый момент на другом конце Парижа в своей постели просыпалась прекрасная женщина. Она тоже слышала громкий, резкий звук, словно от удара кулаком по столу; в ее закрытых глазах еще жили воспоминания о сновидениях, в полусне она помнила, что это были эротические сновидения, их конкретное содержание уже заволокло дымкой, но она пребывала в прекрасном настроении, потому что эти сновидения, не будучи особенно чарующими или незабываемыми, были, несомненно, приятными.
Затем она услышала: «Это было прекрасно» – и только тогда открыла глаза и увидела возле двери какого-то мужчину, тот собирался уходить. Голос был высоким, слабым, тонким, хрупким и уже этим походил на самого мужчину. Она его знала? Вроде да, она что-то такое смутно помнила: коктейль у Д’Ардело, где был еще этот влюбленный в нее старый Рамон; чтобы избавиться от него, она ушла с каким-то незнакомцем; он оказался весьма милым, при этом настолько заурядным и неприметным, что она была не в состоянии вспомнить момент, когда они расстались. Господи боже, так они расстались или нет?
«Просто прекрасно, Жюли», – повторил он от двери, и она, слегка удивившись, подумала, что этот мужчина наверняка провел ночь в одной с ней постели.
Каклик в последний раз взмахнул рукой, прощаясь, вышел на улицу, сел в свою скромную машину, а в это время в студии на другом конце Парижа Ален помогал Калибану подняться с пола.
– Ты как?
– Ничего, все в порядке. Только арманьяк… Его больше нет. Прости меня, Ален!
– Извиняла – это я, – сказал Ален, – я сам виноват. Не надо было заставлять тебя вставать на этот старый сломанный стул. – И, встревоженный, добавил: – Да ты хромаешь!
– Ерунда, ничего серьезного.
В этот момент в комнату вернулся Шарль и выключил мобильник. Он увидел нелепо скрюченного Калибана, который по-прежнему держал в руке разбитую бутылку.
– Что случилось?
– Я разбил бутылку, – сообщил ему Калибан. – Арманьяка больше нет. Дурной знак.
– Да, очень дурной знак. Мне прямо сейчас нужно ехать в Тарб, – сказал Шарль. – Мать при смерти.
