Видно было, что Колька не умеет спорить. Он горячился, но доказать по существу не мог. А Степан спокойно возражал:
- А туберкулез? Ведь он вызывается не ультравирусами, а обыкновенной палочкой Коха! А холера? А чума?
Колька перебивал, не слушая:
- А сыпной тиф? А скарлатина? А трахома? А...
Степан не выдержал и засмеялся. Колька взглянул на него недоумевающе, махнул рукой и сам захохотал.
- Пойдем обедать! Тоже микробиологи - делим шкуру неубитого медведя. Хорошо, профессор, ты будешь по микробам, а я - по ультравирусам. Идет?
Степан задорно согласился:
- Идет! - и они внимательно посмотрели друг на друга. Затем оба одновременно взглянули в угол, где поблескивали электромоторы, приемники, приборы.
- Это тоже понадобится, - сказал Колька. - Микробиолог должен знать все. Ведь правда?
Степан согласился. Ему все более и более нравился новый товарищ. Колька был непосредственным, горячо отстаивал свои взгляды, в споре не искал возможности уязвить противника, только старался доказать правоту. И взгляд у него был открытый, не умеющий лгать.
По существу он ничего не сказал в ответ на письмо Митрича, но Степан чувствовал, что вопрос с квартирой уже решен. Степан с удовольствием думал, что именно здесь ему предстоит прожить долгие годы.
Кольке тоже понравился Степан, но, далекий от зависти, он с предубеждением, свойственным подросткам, все же искал в госте слабые стороны, противоречащие хвалебной рекомендации Митрича. Ему казалось, что Степан излишне молчалив и спокоен. Такие люди, по мнению Коли, не способны увлекаться, а в увлечении работой он видел залог успеха.
Однако, вспомнив о письме, где говорилось, что Степан был в партизанском отряде и многое пережил, Колька внимательно посмотрел на его седые волосы и устыдился своих мыслей. Наверное, спокойствие Степана - только внешнее проявление огромной выдержки.
Друзья обедали почти молча, изредка перекидываясь незначительными фразами, и оживились лишь, когда Коля включил радиоприемник.
За окном постепенно смеркалось, сероватая мгла наливалась синевой, становилась более мягкой, таинственной, глубокой. На улице, против окна, внезапно зажегся фонарь, тьма отпрянула в стороны, а в желтом луче закружились мягкие, крупные хлопья снега. Они падали плавно, нехотя, осторожно ложились на тротуар и таяли, оставляя после себя небольшие темные следы. А сверху летели все новые и новые снежинки.
Степан подошел к окну и прижался разгоряченным лбом к стеклу. Он думал о том, что может быть именно в этот миг там, в Алексеевке, Катя вот так же смотрит на кружащиеся снежинки. И ей тоже и приятно, и немного грустно, как ему.
Из репродуктора долетала какая-то печальная, волнующая музыка. Много позже Рогов узнал, что это - "Баркаролла" Чайковского. И Степану вспомнилась иная осень, - неощущенная, нереальная, - когда он впервые там, в подземном городе, включил приемник. Ему захотелось рассказать об этом Коле, но товарищ сидел на диване, притихнув и закрыв глаза.
Они сидели рядом и слушали. Широкой волной текли звуки, зовя и убаюкивая, рассказывая о жизни и о любви, о мечтах, о подвигах, о людях, которым по семнадцати лет и перед которыми открыты все дороги в жизни.
Г л а в а Х
ДРУЗЬЯ
Они быстро подружились - весельчак и шутник Коля Карпов и молчаливый, сосредоточенный Степан Рогов.
Один любил футбол и знал наперечет всех знаменитых вратарей страны; другой все свободное время отдавал шахматам. Один обожал музыку и, не имея слуха, отчаянно фальшивя, напевал или насвистывал песни, арии, случайные мотивы, а другой, затыкая уши, просил:
- Да перестань же, Коля... Ты так врешь, что Соловьев-Седой не узнал бы своей песни. Вот еще Соловьев-Рыжий нашелся.
Коля удивленно подымал белесые брови:
- Кто, я - рыжий? Нет, брат, я не рыжий, я - светлый шатен. Так мне и одна девятиклассница из вечерней школы сказала. Ох и девятиклассница! Цитирует. Теркина: "Рыжих девки больше любят"... Это, говорит, правда... Пойдем на стадион, говорю я тебе. Сегодня наши обязательно всыпят "Торпеде".
Но Степан досадливо отмахивался. Разве можно истратить единственный выходной день на такую чепуху, как хоккей? Партию в шахматы - куда ни шло. Да и то нельзя. Завтра снова будет спрашивать "русская язычница", как ее называет Колька. Как это? "Перед к. п, т, х... з переходит в с"... И почему надо писать "говорить", если совершенно явственно слышится "гаварить". И почему "декабрьский" пишут с мягким знаком, а "январский" - без. Таких "почему" было много. Степана лишь условно приняли в восьмой класс вечерней школы, и директор уже неоднократно напоминал ему, что месячный испытательный срок давно истек. Он говорил мягко, понимая, что значит для юноши усвоить материал нескольких лет за несколько недель, но и молчать также не мог: в диктантах Рогов делал множество ошибок.
Степан, краснея, выслушивал директора и уходил, низко склонив голову. Он все время помнил слова парторга: "Будешь учиться плохо - опозоришь колхоз".
Нет, он должен, он обязан учиться лучше всех в классе! Дело не в мальчишеском тщеславии, - этот вопрос становился вопросом чести.
