В лаконические формулировки краткой характеристики Великопольский не вмещался. Это, конечно, не удивляло доцента Петренко: характеры людей под шаблон не подгонишь. Но в поведении Великопольского было много неопределенного, он всегда впадал в крайности: то вдруг оживится, разовьет бешеную деятельность, то обмякнет, начнет избегать людей, глаза его становятся холодными, злыми.
«В чем же причина? — раздумывал Петренко. — Неудачи в работе? Но неудачи естественны — в науке ничто легко не дается».
Очень хотелось помочь Великопольскому, однако Антон Владимирович такие попытки встречал с затаенной враждебностью.
Нет, у Петренко не было никаких данных, которые позволили бы с полным правом сказать, что доцент Великопольский чужд ему, чужд советской науке. Однако в глаза бросались мелочи, — мелочи, не замечаемые другими, наталкивающие на раздумье, заставляющие смотреть в глубь вещей и событий.
Казалось бы, мелочь: Великопольский — самолюбивый и настойчивый — всегда и во всем соглашается с ним, доцентом Петренко. Но эта мелочь заставляет недоумевать: для Великопольского гораздо естественнее отстаивать свое мнение до хрипоты.
Казалось бы, мелочь: Великопольский отменил ежедневные пятиминутки — короткие производственные собрания сотрудников вирусного отдела, заменив их индивидуальными отчетами. Но это уже не мелочь: пятиминутки значительно активизировали сотрудников. Именно во время этих коротких совещаний сверялись результаты параллельных экспериментов, общими усилиями находились правильные решения, зачастую высказывались интереснейшие мысли.
Доцент Петренко записывает в свой неразлучный блокнот: «Пятиминутки — восстановить». Но разве дело только в пятиминутках?
На первый взгляд деятельность института кажется блестящей: инфекционный и эпидемиологический отделы достигли значительных успехов, более строгим и четким стал весь ритм работы. Но вот главный отдел — вирусный — беспокоит. Кроме интересной гипотезы Ивлева, там не появилось ничего нового. А пора! Странно, что Великопольский становится бездеятельным, когда речь заходит об исследовательской работе вирусного отдела.
И вновь Петренко думает о Великопольском: «Что же это за человек? Нестойкий? Заблуждающийся? Или…»
Единственно, кто может ему помочь — это Елена Петровна, но она молчит.
И ее молчание тревожит.
Елена Петровна молчала. Ей еще нечего было сказать Петренко, но она все время думала о беседе, которая произошла давным-давно. Ведь в сущности там, на балконе квартиры доцента Петренко, еще неясное даже для нее влечение к Антону Владимировичу внезапно сменилось твердой уверенностью: «Люблю!».
Она склонилась над колыбелью:
— Славик! За что мы любим папу? — Она поправила одеяльце, погладила сына по мягким пушистым волосикам и наклонилась к нему еще ближе. — Мы любим нашего папу за то, что он мужествен, энергичен, талантлив… красив, наконец… Да?
Ребенок смотрел на нее светло-голубыми глазами и, протягивая ручку, шевелил пухлыми розовыми пальчиками. Елена Петровна перепеленала его, покормила, и сын, засыпая, смешно двигал губами и морщил лобик.
— Сын… сын…
До сих пор казалось необыкновенным, что у нее есть сын, крохотное, ничего не понимающее существо, которое будет расти не по дням, а по часам, вырастет и станет летчиком. Елена Петровна даже увидела его взрослым: высокий, стройный, голубоглазый… И вдруг смутилась: нет, не сына увидела она, а мужа, летчика-истребителя, погибшего в первый день войны. Как-то подсознательно ей хотелось, чтобы Славик был именно таким: сильным, мужественным, честным… и… не таким, как Антон Владимирович.
Ей стало неприятно это противопоставление, она попыталась оправдать Антона Владимировича в собственных глазах, но в ушах все время звучали слова доцента Петренко: «Есть в нем что-то холодное, чужое…».
Елене Петровне тогда было неприятно слышать эти слова. Ей казалось, что Петренко просто ошибается. Антон, безусловно, самолюбив, замкнут. Но его основной недостаток не в этом: он теряет выдержку при неудачах, его нужно поддерживать, постоянно помогать ему.
Теперь она чувствует: да, Семен Игнатьевич был прав, она ошиблась в Великопольском.
Он заботлив, нежен, верен. Он любит дарить ей вещикрасивые, дорогие, он делится с ней планами, надеждами. Но почему его заботливость так одностороння? Он беспокоится о цвете ее лица, беспокоится, чтобы она не похудела, чтобы не проглядывали седые прядки волос, но очень редко осведомляется об ее исследовательской работе. Почему он требует, чтобы все дорогие и зачастую безвкусные безделушки — всякие браслеты, кольца, — она обязательно надевала, когда они выходят вдвоем? Почему бывает неприятно, когда он в порыве откровенности начинает говорить о своих планах и все время твердит:
«Я… я… я!..» И наконец эта стычка с ним в институте…
Вчера к ней пришел Ивлев. Он заявил, что обращается к ней как к председателю профкома, что у него незначительное дело и ему не хотелось бы обращаться к директору и парторгу.
