И я видел в кладовке оторванное боковое окно, которое заперто было решёткою и закреплено железными полосами... И объявил мне пан Кирилл Зубцовский, что месяца мая 4 дня, ночью с воскресенья на понедельник, окно воровски отбито, а из сундуков забрано немало вещей, золота и серебра. И этот убыток нанесён не кем иным, как только девкою её милости княгини Курбской, Раинкою, и братом её Матвеем, который, обворовав своего пана, бежал. И показывали мне след, который мы измерили и нашли, что он приходится как раз в башмак упомянутой девки Раинки».
Раинка была красивая, но дрянная девка, корыстно преданная Марии Юрьевне. Что до братца её Матвея, на его узком лобике уже клейма некуда было ставить. Два года назад с ним приключилась и вовсе тёмная история: служа у Курбского возницей, он убежал к Монтолтам, украв «бланкеты» князя — чистые гербовые листы с княжеской подписью. Чего только не передумал Андрей Михайлович, воротившись из Стенжицы и зная, что по Литве свободно ездят московские агенты, разбрасывавшие по харчевням свои «листы»... В бланкетах можно было написать всё, что душе угодно, — от заёмного письма до поддельной грамоты от имени Курбского. Бог этого не допустил, Марии Юрьевне удалось вернуть большую часть бланкет, Матвея простили по молодости, чтобы не сказать по детству, но уж на службу Андрей Михайлович его не вернул. Братец Раинки приворовывал, частью кормился у неё, перебивался в Ковеле. Теперь исчез.
Возный умел допрашивать. Раинка призналась, что в замок Матвея пустила сама княгиня, уезжая молиться в монастырь к Тройце. Велела ему отбить окно в кладовке, Раинке же сказала доверительно: «Хотя мне Яцко и сказал, что документы князя отвезены в Миляновичи, не верю этому. Поищите их в кладовой пана Зубцовского, да и денег возьмите, сколь можно будет».
Какие документы искала Мария Юрьевна, неграмотная Раинка не вникала. Возможно, что-то связанное с княжеским брачным договором. Но, отправляясь к Тройце, Мария Юрьевна велела Раинке собрать вещи на случай спешного отъезда. Князь как раз в воскресенье уехал в Дубровицу, где уже распоряжался по-хозяйски, что особенно бесило Марию Юрьевну. Не поэтому ли и решилась она на нелепое предприятие — дурная кровь, бросаясь в головы увядающим малжонкам, помрачает их разум...
Не пощадила Раинка и стыдливости княгини: «А что его милость князь Курбский, пан наш, в прошлом 1577 году нашёл в сундуке её милости княгини мешочек с песком, волосьем и другими чарами, то все те вещи дала княгине старуха, живущая в Павловичах. Но это не отрава, а только снадобье, иж бы её, княгиню, князь миловал». И ныне, добавила Раинка, княгиня ищет повидаться с той старухой, но уже не для любовного приворота. Услышав это, возный намекнул Курбскому, что лучше ему пожить отдельно.
Андрей Михайлович оставил княгиню в Ковеле, сам уехал в Миляновичи, потом — к Чаплину, надеясь отойти душой в философических беседах. Но и там настигла его домашняя свара. Богуш Корецкий рассказал ему о новых донесениях и заявлениях, поступивших за последнюю неделю.
Мария Юрьевна стала из Ковеля забрасывать сыновей безумными письмами, будто князь избивает её и держит впроголодь, а бедную Раинку, запертую отдельно как участницу кражи со взломом, и вовсе изнасиловали! И Корецкому и возному была очевидна вздорность этих обвинений, но невозможно было отказаться от нового расследования, тем более что и Андрей Михайлович умолял о нём. Братья Монтолты откликнулись на письма матери по-своему, распределив обязанности: Андрей собрал отряд местной шляхты и напал на Скулин, одно из имений Курбского, разграбил сельскую лавку, убил нескольких крестьян и сжёг «лесной товар», приготовленный к отправке в Гданьск. Юрий рыскал по дорогам в поисках князя, надеясь застать его врасплох. А Ян подал заявление в суд, приложив письма матери.
Пан возный должен был приехать в Миляновичи на следующий день. Андрей Михайлович понимал, что суд, в отличие от Богуша Корецкого, не станет вникать в болезненное состояние Марии Юрьевны, а примет к сведению и её заявление, и жалобу якобы изнасилованной Раинки, чтобы припомнить князю, когда дело дойдёт наконец до развода. До приезда возного надо было успокоить Марию Юрьевну, договориться с нею по-хорошему, разобраться с Раинкой. Не может девка так нагло врать, за ложные свидетельства по головке не гладят. Кто мог пристать к ней, взаперти сидевшей после допроса? Кирилл Зубцовский никого не допускал в ту комнату...
— А сам не заходил? — внезапно спросил его князь, когда его парламентарии, выйдя в тёмный двор, уже держались за уздечки осёдланных коней.
Кирилл от изумления и обиды только воздуху хватанул. Руки и взор его сами вознеслись к окошку спаленки, где почивала пани Зубцовская, урождённая княжна Полубейская.
Только теперь до него дошёл зловещий замысел княгини и Раинки.
