— Почему — ссора? — сказал он. — Дискуссия. Обе стороны честно высказались, как и подобает. Ты, Филипп, непартийные приемы применяешь, стыдись. И ты, Вано, горячишься. Почему лучших людей победителям противопоставляешь? Нэхарашо, дарагой! Да, не только партийных кандидатов народ выдвигать будет. И мы их поддержим. Но от диктатуры не отойдем. Диктатура — орган народовластия. Так мы, большевики, наше новое государственное устройство понимаем.
— Что значит — наше? — холодно спросил Вано.
— Наше — значит, народное. Наше — значит, большевистское. Нэ нада из дэмакратыи балаган дэлать. Весь народ пэрэдставлять сэбя нэ можит…
— Почему не может?
— Патаму шьто это нэ народовластые, а сумбур, бэзывластые. Ми нэ пазволым завоеванную свободу под ноги анархистам бросить и, панымаишь, праздник для крикунов устраивать.
— Я остаюсь при своем мнении, — сказал Вано.
Сосо шагнул, взял его ладонь в свою, хлопнул и в широкой усмешке показал свои уродливые зубы:
— Маладэц! Чего бы ми стоили, если бы меняли свои убеждения, как перчатки. Еще не раз поспорим, все не сегодня устраиваться будет. Людей сперва одеть надо, накормить, а потом уже вопросы задавать и загадки загадывать. Пойдем, Шалва, ты мне нужен.
— Зачем голодным вместо хлеба власть предлагаешь? — сменив тон, увещевал Филипп Вано, когда Сосо выпроваживал меня в смежную комнату.
Ответа Вано я не слышал, но революционная дискуссия за дверью продолжалась.
Плотно прикрыв за собою дверь, Сосо из кожаного, с ремнями и застежками, портфеля достал множество простых канцелярских папок и по одной стал передавать мне.
— Ну-ка, дорогой, переведи эту латынь.
— «Протоколы медицинского освидетельствования членов правительства». K чему тебе это? — спросил я.
— Чтобы состояние здоровья товарищей знать. По возможности не перегружать, любому замену на случай болезни, переутомления, смерти подготовить. Мы понесли большие потери в борьбе. Вот случайные люди на высокие должности и проникают, ущерб делу наносят. Мы больше не имеем на это права, Шалва.
Я просматривал карточки и давал пояснения. Но правительство у нас большое, карточек было много, и в горле у меня запершило. Я попросил пить. Сосо, выходя, открыл дверь, стала слышна брань. Сосо крикнул негнущимся голосом и вернулся с кувшином и стаканами.
— Значит, Дзержинский был предрасположен, говоришь? Ай-яй, такой человек был! Я его вместо себя хотел рекомендовать, если со мной что… А военные — никто не предрасположен, да? Хорошо задуманы военные… Или потому и военные? А как там Сталин?
— Не хуже военных.
Он отошел к окну, выглянул на пустую полуденную улицу, повернулся ко мне. Лица его против света я не видел.
— Жарко, да? Нехорошо, Шалва, теряешь доверие…
Я рассердился.
— Ты ставишь меня в дурацкое положение. Я могу обсуждать с тобой анамнез других, но не твой. Существует врачебная этика, она требует не пугать больного даже в диагнозах, тем паче в предположениях. Владимир Михайлович своим особым мнением лишь констатировал твою принадлежность к параноидному типу. Но это — типологическая характеристика, а не диагноз. И почему эти вопросы ты задаешь мне? Почему не задал их Владимиру Михайловичу? (Тут подозрение охватило меня. — А на похороны ты едешь?
— Как? — изумился он. — Бехтерев умер? Да он только вот меня смотрел!
Я гипнотизирую, верно. Но и поддаюсь гипнозу. Такая мастерская игра, такая интонация…
Потом я узнал обстоятельства смерти Владимира Михайловича и подлинную причину: отравление ядом.
Мне невдомек было, на основании чего Бехтерев написал свое особое мнение. Сосо демонстрировал стабильность рассудка и стальную целеустремленность, каковую и положил в основу своей партийной клички. Попугайное созвучие ее с именем вождя кое у кого вызвало тогда усмешки. Преждевременные, как оказалось. Он-то знал, как примитивно мышление не одних только масс…
В дверь постучали.
— Нельзя! — рявкнул Сосо и осушил стакан. — Скажи, Шалва, в церковь ходишь?
— На Пасху ходил ко Всенощной.
— Что современная наука о религии думает? Мало читал я эти годы, отстал, понимаешь, от науки. Что там ученые решили? Есть бог, нету бога?
— Современная наука не отрицает наличия Бога.
— Кто именно?
— Что толку тебе говорить? Ты их не знаешь.
— Почему? Некоторые знаю.
— Эйнштейна знаешь? Ну вот, видишь… Рудольф Штайнер…
— Штайнер? Не отрицает? X м… Так он же не ученый, он этот, как его… Теософ, во!
— Это смотря как смотреть. Если он тебе нужен для обоснования твоего социального бреда — то ученый. А если…
— Ну, хорошо, кацо, тогда как нам использовать Провидение для нашей большевистской работы?
— Все наоборот, — сказал я, закипая. — Провидение наблюдает земных цезарей. Их дела взвешены, возможности отмерены, их успехи могут быть лишь приманкой к дальнейшей деятельности, а зверство служит неведомым Божественным целям.
— Ты думаешь? — сощурился он, и в это время дверь распахнулась, втиснулся Филипп, прикрывая ладонью бровь и бешенно дыша.
— Что? Что??? — заорал Сосо. Филипп сам, видно, собирался орать, но теперь молчал. — Что, спрашиваю?
— Ушел он, Коба.
— Ты что здесь балаган делаешь? Как — ушел? Саша где?
