В рассказе нет ни одной логической нестыковки, стилистической ошибки, тривиальности темы, схематичности персонажей или примитивности сюжетных ходов. Не обнаружено ни скомканного финала, ни отсутствия морали, ни оторванности от реальной жизни. Зато есть искренность автора, тонкий юмор и жизненный сюжет.
Июль — макушка лета, в это время человек пребывает в полной гармонии с природой. Легко ему, комфортно, на душе покойно. Одежда почти не нужна. Наденешь шлёпанцы на босу ногу, линялую маечку и шорты, сделанные из старых джинсов, и в таком затрапезном виде запросто выходишь во двор, ничуть не смущаясь своих волосатых ног. Здесь допоздна верещат малолетки, и мамаши никак не могут загнать их домой. «Ну, мамочка, до «спокойки» я ещё погуляю…» «Какая «спокойка»?! Одиннадцатый час!» Исступлённо гоняют на велосипедах подростки. А те пацаны и девки, что постарше, выкручивают в фонаре над подъездом лампочку и отважно тискаются на лавочке, повизгивая от удовольствия и гогоча над нескромными шуточками товарищей. Домой никому не хочется. Под звёздным небом тебе так же уютно, как под потолком собственной квартиры, а нагло повисшая над головой луна, беззастенчиво сияя во всю ширь своей глумливой ухмылочки, заменяет собой экран телевизора, без которого ведь и вечер — не вечер.
До упора, пока совсем уж не стемнело, мужики забивали в беседке «козла» и судачили о политике, а потом, когда доминошные костяшки вовсе перестали различаться в полумраке, перебрались за ограду детского садика, подальше от шума и посторонних глаз. Пашка Курочкин, самый бойкий и решительный из всей компании, срочно сбегал в ближайший «комок» и взял всё, что нужно для полноты ощущений в этот счастливый вечер. Беседка же, где только что играли в домино, тотчас заполнилась возбуждёнными подростками; парни усадили подружек себе на колени, запустили лапища им под блузки и завели в магнитофоне на всю мощь что–то невразумительное и базарное, именуемое в народе «Макареной».
Пашка Курочкин аккуратно разлил в пластмассовые стаканчики только что купленную в ларьке живительную влагу, неприязненно кивнул в сторону беседки и сказал:
— Вот и я когда–то таким же был: без баб жизни не представлял себе. А теперь глаза бы мои на них не смотрели!
— Чего это ты так? — хихикнул лохматый «качок» Олег Силаев, когда пропустили по первой. — Ты ведь, кажется, вполне молодой и мог бы еще ого–го!..
Он игриво подмигнул товарищу.
— А-а!.. — Курочкин сердито махнул рукой. — Я и не говорю, что я старый, и, если нужно, могу, конечно… Но всё равно считаю, что всё зло на земле от баб!
— С Любкой, что ли, поругался?
— Нет, я вообще… хотя и это тоже! Смотрите: что портит мужику душевный настрой? Кто способен обгадить солидному человеку жизнь так, что впору сплюнуть и удавиться? Женщина! Первый это яд в нашей тяжёлой трудовой биографии.
— Неправильно ты мыслишь, Пашка, не по–нашему, — солидно заметил самый старший из них, шофёр городской автобазы Тишков. — Что такое есть наша житуха без бабы? Чепуха на постном масле, только и всего. Нет, ты, милый, понять её должен, женщину, и пожалеть, ты защищать и любить её обязан…
— То–то ты, Егорыч, всю кабину себе вкладышами от жвачки облепил. Смотришь, поди, на этих девок голых и слюни пускаешь, даром что шестьдесят тебе скоро, козлу блудливому, — ухмыльнулся Пашка. — Небось, из–за этих картинок иной раз и на красный свет скачешь, а? Зеваешь, поди, светофор–то?..
— А вот за козла можно и в рог словить, — добродушно огрызнулся Егорыч. — Мне хоть и шестьдесят, а к женской красоте я с понятием отношусь. И на красный свет никогда не еду!
— Ладно вам, мужики, попусту слюной брызгать! — миролюбиво осадил их Силаев. — В чём–то Пашка прав: кровь они у нас пьют будь здоров! Вот, например, в прошлую субботу: еду в плацкарте от кума. Он у меня в Москве неплохо пристроился: что–то там такое охраняет, ну с этого и живёт. А я, чтоб деньги последние за постель не отдавать, сел на утренний поезд. Это удобно: к вечеру уже дома, и спать в вагоне не надо. А спать, между прочим, ой как хочется! Всю ночь с кумом «Абсолют» глушили (он этот «Абсолют» четвертый год в лавке какого–то деловаря охраняет), а на вокзале ещё и пива хватанули по паре бутылочек. Расстелил я на верхней полке матрас, сумку под голову подложил, залез и уснул. Все тихо, мирно, мужики в вагоне молчат, и только где–то возле туалета дамочки брёх подняли. Ну, это ладно, без этого как же?.. Сплю, значит, и вдруг чувствую, кто–то меня в бок пинает. Открываю глаза — проводница!
— Ну да! — заржал Курочкин. — Ты ведь мужик видный, руки — как у меня ноги, а у неё, у проводницы, между прочим, отдельное купе со всеми удобствами…
— Да погоди ты! — отмахнулся Силаев. — Очень нужен я ей был… Нет, тут другое. Выясняется, что нельзя спать на голом матрасе! Оказывается, за это платить надо. Матрас, дескать, в комплект белья входит. А комплект этот, между прочим, стоит столько, сколько бутылка самогонки, скажем, и сырок плавленый. А она говорит: низзя!
— Ну, это она врёт, что нельзя, — сказал Егорыч. — Просто обидно ей: никто постелю за такие деньги не берёт теперь, и у неё план горит…
— Во–во, — согласился Силаев. — Разоралась, как бешеная селёдка, обозвала меня «бомжом», стала матрас из–под меня выдёргивать. Жирная, потная, талия шириной с плечи, шея толщиной с задницу — жуткая баба!
— Ну а ты?
