Он легко вскочил и направился к соседнему коттеджу.
– Сентиментальным, ага, как же, – вслед ему пробормотал Сергей. – Насчет минуты ты тоже мозги кому-нибудь другому пудри.
Он вытянул ноги и глубоко вдохнул. Воздух-то какой… Как вообще могут убивать друг друга люди, живущие в сосновом лесу?
…Токмакова пыталась открыть дверь и не могла попасть ключом в замочную скважину: дрожали пальцы.
– А ведь вы прямым текстом сообщили мне, кто убийца, – сказали сзади.
Она уронила руки. Постояла, возвращая лицо в нормальное состояние, неторопливо обернулась.
Разумеется, сыщик. Руки в карманах. Выглядит как мальчишка, дерзкий, нахальный мальчишка. Только довольства на роже меньше, чем можно было бы ожидать.
– Я вам ничего не сообщала.
– «Юрий жил в крепком браке и пошел бы на все, лишь бы его брак не рухнул». Это ваши слова. – Сыщик смотрел без улыбки, прищурившись. – Я все размышлял, отчего вы не подпускаете меня к детям… Доказательств у меня, конечно, нет. А теперь, когда Юрий признался, они и не нужны. Но я полагаю, дело было так: в ночь с субботы на воскресенье кто-то из них проснулся. Ставлю на мальчика Яшу. – От него не укрылось ее едва заметное движение. – Успокойтесь, никто из них мне ничего не говорил. Яша проснулся, вышел на улицу… И увидел хозяина дома, который заливал тело цементным раствором. Наутро он рассказал об этом остальным, и они решили молчать – в том числе потому, что дружно ненавидели Баренцеву. Они у вас очень умные и чувствительные дети. Баренцева вас продавила, а их расчеловечила. Заставила работать живыми игрушками для своей дочери. И они договорились хранить тайну. Но вот беда – вы-то слышали их разговор. Вообще, знаете, что меня удивляет? – светски осведомился он. – Как дружно все защищают Юрия Баренцева! Даже сестра Оксаны, бедняга, похоже, не держит на него зла. На вас держит. А на него – нет.
– Я была влюблена в Юру, – просто сказала Василика. – Нет, не влюблена… Любила, наверное. Но это стало мне ясно, когда они с Оксаной собрались пожениться. Я не пыталась его отбивать или что-то в этом роде, не подумайте… Я не стала бы.
– Нет, конечно, не стали бы, – согласился Макар. – Но Жанна чувствовала, что от вас исходит угроза благополучию семьи ее сестры. Если бы не дочь, Юрий ушел бы от Оксаны лет семь спустя.
– Или не ушел бы. – Получилось резче, чем Токмаковой хотелось. – У Юры было все, что ему требуется для счастья. А у меня – двухкомнатная «распашонка», безумные соседи, и под окнами вместо сосен психоневрологический диспансер.
Они помолчали.
– Юра, мне кажется, потому и не стремился общаться со мной, когда мы с ребятами появились здесь, – уже спокойнее сказала Токмакова. – Стеснялся того, каким он стал. А я была уверена, что он стесняется меня.
Она взглянула на ключ в своей ладони. Пальцы больше не дрожали.
– Я уже отправила детей по домам. Через полчаса за мной приедет такси. Прощайте, Макар Андреевич.
– Насчет «прощайте» мы еще посмотрим, – сказал Макар Андреевич.
– Ну вы и нахал!
– До встречи, Василика Богдановна. – Нахал отвесил поклон и пошел к своему коттеджу.
– Нахал чистейшей воды, – повторила вслед Токмакова без всякой уверенности.
«Я убил ее», – сказал старик, но больше не мог ничего к этому добавить. Он не помнил.
Идя к нему, Маша была уверена, что сейчас все узнает. Сдернет покровы, так сказать. Тайна откроется, призрак Марины растает, и за цветущим кустом жасмина отворится склеп с чужими скелетами. Под маской овцы таился лев. За придорожной забегаловкой скрывалась пирамида ацтеков.
Она готова была рискнуть здоровьем Колыванова, она придумала байку о врачах из «Скорой помощи», которые якобы назвали ей нужные препараты, – то есть действовала практически в традициях Илюшина, с той лишь разницей, что Макар даже не затруднил бы себя враньем о лекарствах.
И что она получила в результате?
Новую тайну. Еще огромнее прежней. Колыванов знал, что он убил Марину, но не помнил обстоятельств. Когда он понял, что перед ним другая женщина, он расплакался. Маше пришлось успокаивать его; ей, виновнице происходящего, пришлось бормотать ему на ухо слова утешения. Напоследок она пообещала, что никому ничего не скажет, но Колыванов только мотал головой: «Какая разница, Мариша, какая разница!»
Он по-прежнему называл ее Маришей – теперь уже в силу привычки.
«Зачем я это сделала?» – в ужасе спросила себя Маша.
Из-за Ксении? Из-за курицы?
Из-за опасения за свою жизнь?
Черта с два!
