От его слов у Оюана, пусть и полумертвого, волосы встали дыбом. Господин Ван… собирается дать понять Эсеню?.. Оюан никогда еще не слышал такой иррациональной настойчивости в человеческом голосе.
— Эсень мертв.
— Да что ты говоришь! Ты же его и убил. Он мертв, — мягко произнес Господин Ван, — но не упокоился. Ты же встречал немало людей с Мандатом, верно, генерал Оюан? Должен уже знать, что мы видим призраков. С самого момента своей смерти Эсень развлекается тем, что мучает меня. Следит за мной, ходит по пятам, не дает спать. Но если мертвые могут мучить живых, так ведь и живые могут поиздеваться над мертвыми. — Голос Господина Вана вознесся до крика. В нем звучала неприкрытая мука, и на Оюана внезапно повеяло безумием.
— Ты же здесь, правда, Эсень? Смотри хорошенько, брат! Это представление я приготовил специально для тебя!
Господин Ван изливал свою боль в мир в отчаянной попытке получить отклик, но Оюану это было неинтересно. Он хотел умереть. Хромая, подошел к Господину Вану, с отстраненным любопытством отмечая, как странно слушается тело — наверное, задето слишком много жизненно важных органов? — и вложил сломанный меч ему в руку:
— Если хочешь убить меня, убей.
Господин Ван опустил взгляд на меч. У него были тонкие, хрупкие пальцы ученого, но рукоять казалась маленькой в его ладони. Оюан думал, что ему будет неприятно увидеть в этих пальцах собственный меч — искореженный, сломанный кусок его самого. Только какая теперь в нем ценность? Он свое отслужил. Как и Оюан.
— Этот меч отнял жизнь моего брата? Может, ты думаешь, если я убью тебя именно им, узел наших переплетенных судеб будет разрублен? Но ведь если я исполню твое желание, — задумчиво рассуждал Господин Ван, — Эсень вряд ли расстроится…
История завершилась. Ничего уже не имеет значения. И все же… что-то не так. Дурное предчувствие охватило Оюана, когда Господин Ван крикнул:
— Привести его!
Оаюну он сказал:
— Ты все это наворотил, чтобы отомстить за своего благородного отца, который погиб как герой от рук Великого Хана. Ты ползал на коленях, позволил себя опозорить и обесчестить у всех на глазах, ты даже убил любимого — только ради того, чтобы почтить отцовскую память, уничтожив его убийцу.
Солдаты вошли и ввели какого-то спотыкающегося тощего старичка с седыми волосами и длинной бородой.
Господин Ван непринужденно произнес:
— Генерал Оюан.
С нарастающим смятением Оюан понял, что обращаются не к нему.
Господин Ван продолжал:
— Судя по всему, слухи о том, что за вас надо отомстить, сильно преувеличены. Я слышал, вы вовсе не приняли геройскую кончину, а упали на колени и умоляли Великого Хана пощадить вас. Он согласился, заточив в темницу. Какая ирония! Ваш сын проделал весь этот путь, чтобы отомстить за вас. Ради этого он совершил такое предательство, словами не описать! Даже Великого Хана прикончил. А вы все это время были живы.
Каждое слово — напоказ. Он обращался не к старику, не к Оюану, а к зрителю, невидимому им.
— Ну, вы не зря мучились. Еще успеете завести новую семью, чтобы род не прервался. Идите с миром.
Оюан с трудом понимал, что происходит. Творилось немыслимое. Мир вдруг снова затопила боль. Собственный голос показался ему чужим:
— Отец…
Сломленный старик поднял голову движением, в котором еще осталось немного генеральской надменности. Взглянул на Оюана, словно не узнав. То был взгляд, полный смущения, отвращения, презрения. Так смотрят на раба или вещь.
— Ты…
Секунду он боролся с собой, словно разучился говорить. Потом отстраненно бросил через плечо, уже удаляясь:
— Ты мне не сын.
Оюан смотрел ему вслед. Его вдруг прошиб такой озноб, что зубы застучали.
Мир кружился и кружился. Оюану не за что было ухватиться. Все рассыпалось.
Откуда-то издалека Господин Ван поинтересовался:
— Ну так что, генерал, стоило оно того? Стоило жизни моего брата?
Оюану не хватало воздуха, он задыхался.
— У тебя было все, ради чего стоит жить, а ты никак не мог в это поверить. Он любил тебя, причем взаимно. А ты зачем-то вцепился в это свое якобы предназначение. Убил Эсеня, хотя его смерть ничего ровным счетом не меняла. Не судьбой ты проклят, Генерал. Ты сам себя проклял. Как ты презирал мою трусость! Между тем из нас двоих именно ты побоялся быть собой и взять свое.
Господин Ван говорил лихорадочно, словно мучить Оюана было ему в радость. Он добрался до самой сердцевины, до сути, и бил туда.
— Ну что ж, Генерал. Может, в следующей жизни, или через одну, или спустя тысячу лет вы встретитесь снова, и мир будет иным. Может, в следующий раз вам хватит храбрости.
Сзади кто-то подошел, и Оюан понял, что сейчас его убьют. Ничего нельзя изменить, отменить, оправдать. Остался только его поступок, который никогда не имел никакого смысла.
