Внезапно ей пришла в голову жестокая мысль: я его любила. Но такие мысли требуют внешних доказательств. Настоящей, а не надуманной боли. А ее знание о подкосившихся ногах было отстраненно-далеким, как утес на холодном пустынном горизонте. Она понятия не имела, как превратить это знание в чувство.
Она стояла, согнувшись и держась за курильницу. И вдруг услышала шаги мужа в коридоре. Он направлялся в ее покои, куда прежде не заходил. Отвратительно. Если он вломится в ее святая святых, осквернит не только ее комнату, но и воспоминания…
Еще какая-то эмоция вспыхнула и обернулась гневом, прежде чем Королева смогла ее распознать. Ей представилось, как ручейки эмоций стекаются по лабиринту каналов в колодец ее бесконечного гнева. Но и за гнев она была благодарна. Все-таки чувство.
Когда Рисовый Мешок Чжан вошел в комнату, Королева встретила его улыбкой, прямая, элегантная.
Как только она увидела его лицо, раскрасневшееся от триумфа и самодовольства, ей открылась вся ужасная правда. «Как» — не важно. В смерти генерала Чжана не было ни капли случайности. Все подстроил ее муж.
Улыбка Королевы не дрогнула. Словно рисунок на поверхности вазы.
Вот зачем он пожаловал. Чтобы сказать ей это и увидеть, как она страдает.
А неплохой размен. Ненавистный муж увидит ее истинные чувства, зато она сможет ощутить то, что положено ощущать в такой ситуации.
Королева поклонилась и сказала:
— Эта женщина услышала печальную новость. Хотя слова, конечно, не утешат ее супруга в его горе, она осмелится выразить ему свои скромные соболезнования.
Он подошел слишком близко. Его личный запах — массажных масел с горьким лекарственным привкусом — оскорблял ее. Вспышкой вернулись воспоминания о том, как он насиловал ее, и шелковый ковер сбился в складки от его движений. Она увидела эту сцену как бы со стороны: собственное пустое лицо, безвольные белые руки и ноги, слуги пустыми глазами смотрят, как он наказывает ее, разбивает на тысячу осколков.
— Ах, соболезнования…
Как она ненавидела его физиономию, лучащуюся звериной жестокостью. Его раззадоривала собственная жестокость, которая, как ему казалось, может причинить ей боль. Он был слишком глуп, чтобы понять — у фарфора кровь не идет.
— Но ведь, о моя верная супруга, ты должна меня поздравить…
Муж впился пальцами в ее подбородок. Просчитывать ходы наперед он мог только в том, что касалось насилия. Или, может, это просто инстинкт. Он знал, что приятней всего не пытать другого, а ломать его сопротивление.
Мадам Чжан не доставила ему удовольствия наблюдать ее реакцию, когда он раскрыл у нее перед носом ладонь свободной руки. Сразу понятно было, к чему идет дело. Но чувство внутреннего разлада усилилось. И только увидев его триумф, она поняла, что дрожит. Рисовый Мешок явился, чтобы сделать ей больно. Ему удалось. Его победа отозвалась в ней злым отчаянием. Он украл то, что она даже не могла сама почувствовать. Ей дико хотелось взломать эту скорлупу, отделявшую ее от самой себя, выплеснуть с кровью чувства. Но ни отчаяние, ни гнев не брали фарфоровый панцирь. Она задыхалась под их весом — и только.
— У него был Мандат, когда он тебя трахал? — Оранжевое пламя взмыло над ладонью Рисового Мешка. Ее всегда удивляло, как беззвучно горит этот огонь. Точно маленькое солнце. — Чжан Шидэ посмел замахнуться аж на трон. А ведь своим положением он обязан был семье. То есть мне!
Дикость какая-то. Словно держать в руке сердце или печень генерала Чжана. Как же так? Почему из двух братьев в живых остался
С другой стороны, глупо было надеяться, что победит благородство.
Рисовый Мешок повертел ее за подбородок туда-сюда, высматривая в лице признаки страдания, точно исследовал коллекционный экспонат.
— Может, и тебя убить, лживая сука…
Пальцы соскользнули ей на горло. Она угадала его намерения. Ее боль раздразнила его аппетит, а обжора лопает, пока не насытится. Интересно, страшно ли ее телу, чует ли Рисовый Мешок этот страх? Сама она внутри своей скорлупы оставалась холодна и неподвижна. Ничего не чувствовала.
Спустя мгновение он сказал:
— Повезло тебе, что я великодушен. Прощаю на первый раз. Но когда я разобью Чжу Юаньчжана, возьму Даду и стану Императором, тебе еще придется побороться за право быть одной из моих наложниц.
Он легонько сжал ее шею — в голове зашумело — и отпустил.
Может быть, подсознательно он понимал, что без нее не обойтись. Чжу Юаньчжан приближался к Пинцзяну, намереваясь осадить его. А генерала у них больше не было. Несмотря на отчаянное положение, она подумала, что трон все-таки еще не потерян, главное, не опускать руки. Но сама эта мысль вызывала отвращение.
