— Да. Вы должны привести нас к вашей дочери. И прежде, чем Йола умрет. Потому что, как я уже сказал, это план Эдвардса: убить вашу дочь и обвинить вас в ее смерти.
— Потому что именно это предвидела ваша программа? Что я убью Йолу?
— Совершенно верно. — Фиш залез рукой под скамью и вытащил алюминиевый чемодан. Хлопнул рукой по крышке. — Здесь внутри все, что нам нужно, чтобы подключить вас. Незаметный микрофон и скрытая камера, которой вы сможете снимать Эдвардса, а потом разоблачить как заказчика преступления. Если мы поторопимся, если вы успеете и спасете жизнь своей дочери, тогда весь проект Иешуа взлетит на воздух, как только мы выложим видео на YouTube.
— Но я же не знаю, где она! — крикнул я так громко, что Фрида вздрогнула на своем месте.
— Еще как знаете, — ответил Фиш. Во время моего припадка он даже бровью не повел. — Еще раз: в наших глазах Иешуа — исчадие ада. Но он работает. Это-то и страшно. Он не ошибается. Иешуа предвидит ваши поступки. Он знает ваши намерения. Вы хотите замучить и убить Йолу. Своими действиями Эдвардс всего лишь предупреждает то, что в будущем вы бы сделали собственными руками. И при этом он, очевидно, знает вас лучше, чем вы сами.
«Он сам в это не верит, — подумал я. — Этот ослепленный, убивающий сообщников сумасшедший сам не верит в то, что говорит».
Фиш продолжал:
— Иешуа знает, что вы делаете. Конечно, не детально, но в общих чертах. И эти общие черты Эдвардс и его команда сейчас наполняют жизнью. По нашей информации, вы собираетесь действовать по сценарию, который описали в одной из своих книг, Макс.
— В одной из его книг? — Космо поднял брови.
Фиш кивнул.
— Мы проанализировали радиосвязь между Йолой и ее похитителями. К сожалению, местонахождение портативной рации выявить не удалось. По крайней мере, нам. Но хижина в лесу, в которой хранятся взрывоопасные контейнеры… Вам это что-нибудь говорит?
— Нет. — Я помотал головой.
— Зато говорит мне!
Мы все повернулись к Космо. Фиш. Фрида. Я.
— «Школа крови»! — с улыбкой произнес он. В торжествующем взгляде читалось «А я говорил».
И тут я тоже вспомнил.
Макс Роде. Школа крови, глава 30, с. 162 — 166
Странно, как иногда работает человеческая психика, разве нет? С насилием против людей у меня почти нет проблем. Вы могли бы заставить меня смотреть на то, как человека забивают камнями на иракской рыночной площади, или как пытают водой в тюрьме Гуантанамо. Но как только речь заходит о животных, нет. Я не могу это вынести.
Достаточно, если вы знаете, что с того дня я не мог смотреть на кошек без чувства вины. И что я плакал. Так сильно, как еще никогда в своей жизни.
Почти так же громко, как мой брат, который никак не мог успокоиться, даже когда все закончилось. Впрочем, это объяснимо. Папа ведь навел его руку, а не мою.
— Почему ты так ревешь? — спросил он Марка, вынимая у него из пальцев окровавленные ножницы.
—
Какой жестокий вопрос, особенно после того, что он только что заставил сделать сына. Только человек с отравленным ядовитым сердцем или вовсе без сердца мог спросить такое. Я не был уверен, что из этого подходит отцу, который сейчас опустился на колени рядом с моим братом.
— Я хочу домой, — всхлипнул Марк.
— Я хочу к мамочке, — передразнил его отец. Он издевался над старшим из братьев: обидчиво выпятил нижнюю губу и тер глаза костяшками указательных пальцев. При этом противно хныкал: — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не будь таким злым ко мне, папочка.
Я не мог пошевелиться. С тех пор как отец вернулся с убитым животным, я сидел не шелохнувшись на деревянном стуле во втором ряду «классной комнаты», уставившись на стол, на котором кто-то вырезал перевернутый крест.
Я не решался поднять голову. Боялся посмотреть вперед и увидеть, что кошка еще дышит.
Потому что так и случится, как только я отведу взгляд от грубо нацарапанных линий на столешнице и посмотрю вверх на доску. Я увижу, как лежащая в собственной крови кошка снова открыла глаза и в них засверкал дьявольский огонек. Тот самый, который вспыхивал в зрачках отца, когда наши взгляды пересекались.
— Значит, ты хочешь домой, да? Но знаешь, Гекльберри, вот это… — наверное, здесь он обвел рукой жалкую хижину, — ВОТ ЭТО И ЕСТЬ ТЕПЕРЬ ТВОЙ ДОМ!
Он закричал, как пастор во время телевизионной проповеди в каком-нибудь конгресс-зале. Я знал, что у него изо рта брызжет слюна, как всегда, когда он переходит на крик. В моих фантазиях у него к тому же из ушей шел дым, а из глаз сыпались искры.
— Эта классная комната для тебя больше дом, чем что бы то ни было на земле.
Я слышал, как хрустели его суставы, когда он двигался.
— Ты, неблагодарное говно, думаешь, мне это доставляет удовольствие?
