Тоталитаризм и вероисповедания полностью

Для Ленина обладание властью, всеохватывающей, тотальной властью, было, несомненно, высшей и главной целью своего существования. Его всевозможные маневры, включавшие обман и подвох, устройство искусственных расколов, — все во имя полной власти, хотя бы над небольшой кучкой своих последователей, но, главное, чтобы власть его была над ними полной. Во имя власти он жертвует «чистотой» марксистской революционной теории, сначала заменив идею стихийной революции пролетарских масс ткачевской идеей переворота, совершаемого группой профессиональных революционных «интеллигентов», а затем решив вовлечь в революцию и крестьянские массы, которые Маркс сбрасывал со счетов как потенциальных собственников. Наконец Ленин пошел на переворот в стране, где более 80% населения были крестьяне, в то время как Маркс говорил о возможности социалистической революции только в условиях количественного преобладания промышленных рабочих, к тому же профессиональных рабочих, а не вчерашних крестьян, все еще связанных пуповиной с деревней, каковых среди русского промышленного пролетариата было подавляющее большинство. Не остановило его от захвата власти и предупреждение Каменева с Зиновьевым, что большевики как партия незначительного меньшинства населения страны сможет удержаться у власти, только потопив страну в крови.

306

Во всех действиях и писаниях Ленина мы видим, таким образом, некий симбиоз практицизма, пренебрежения доктриной, казалось бы, с явным фанатизмом. Фанатизмом власти. Но во имя чего, если теория, доктрина уходят на задний план? По-видимому, речь здесь идет о фанатической вере в самого себя. Причем вере не рациональной — ввергая страну в кровавую гражданскую войну, Ленин не имел программы государственного устройства, если не считать демагогических лозунгов, обращенных к народу[1], выполнять которые он не собирался или, во всяком случае, всегда был готов от них отказаться, коль скоро прагматика подсказывала ему их непригодность. Из тех же прагматических соображений он принял на вооружение эсеровскую аграрную программу, которую также выполнять не собирался, во всяком случае, в эпоху Военного коммунизма, а позднее заменил ее частновладельческим НЭПом.

Известны его любимые наполеоновские слова, которыми он отмахивался от назойливых вопросов Бухарина о том, как он собирается обустраивать страну после Гражданской войны: «On s'engage et puis on voit», то есть сначала ввяжемся, а там видно будет. Одно дело, когда это говорит полководец в отношении одной определенной битвы, и совсем другое, когда с такими смутными представлениями о будущем разваливается существующее государство и ввергается в многолетнюю братоубийственную войну![2] Неслучайно именно во время Гражданской войны Ленин вдруг впадает в утопические грезы. Мы имеем ввиду его единственное утопическое произведение «Государство и революция», написанное в 1917 году и опубликованное в 1918. Скатанное в значительной степени с «Утопии» Томаса Мура, оно обещает начало отмирания государства чуть ли не на следующий день после победы большевиков, которое выразится в таком упрощении системы власти, что любая домохозяйка, знающая

307