— Понимаю, — отозвался Том и вдруг сделал то, чего раньше никогда не догадывался сделать. Он произнес: — Спасибо вам.
Медсестра подняла в удивлении брови. Но Том больше ничего не стал говорить и отправился к себе в комнату. Теперь он жил один. Это было необычно для пансионата, который, как и четыре месяца назад, когда Том только прибыл, был переполнен. Но он уже немного привык к тому, что с ним считаются чуть больше, чем с другими пациентами, и не слишком волновался.
Он сразу, как повелось давно, лег, но сон не шел. Голова работала как часы, вернее, как будильник, который никто не может выключить. Том стал размышлять, что же такое с ним, бедным подопытным кроликом, тут сотворили. Это была его обычная предсонная идея, вроде того как другие считают баранов или выдумывают про себя сказки, которые никому никогда не рассказывают, даже самым близким и родным людям.
Главным было, конечно, знание. Та форма образования, которая не фиксировалась дипломами, не учитывалась официально, но принималась во внимание, например, при приеме на работу. За знания, тем более качественные — такие, которые признаются в системе, построенной мекафами на Земле, которые были главным аргументом и главным козырем любого человека, — можно было пойти на многое. Но при этом с людьми происходило что-то еще. Разумеется, не на том уровне, о котором мечтал пьющий волосатый толстяк, бывший сосед Тома, только и хотевший от жизни, что разбогатеть да чтобы все ему подчинялись в той мелкой лавочке, которую он, вооруженный всеми этими знаниями, без сомнения, успешно организует.
Это происходило с людьми того уровня, которого неожиданно для всех и для себя достиг именно он, Томаз Извеков. Они сильно интересовали бородача-профессора, они выламывались из обшей системы и потому… Да, что из этого следовало? Том не знал, но думал, что из этого может возникнуть для него и Ларисы много неожиданных вещей, как хороших, так и не очень. Например, его могут сделать окончательно каким-нибудь подопытным кроликом, у которого впредь не будет ни голоса, ни даже права на собственное мнение, пока он как кролик не испустит дух.
Но пока Извеков ни о чем не жалел. То, что он тут постиг, окупало почти любую неопределенность. Хотя, с другой стороны, знания… Легкость, с какой они ему достались, вызывала смущение. Они не должны были вот так запросто вкладываться, чтобы ими можно было пользоваться, словно словарем с книжной полки. За них нужно работать, читать, думать, постигать, а ему все — даром?.. В этом было что-то нечестное, шулерское, какая-то обманка, которую он пока не раскусил.
Подобные мысли были странными сами по себе, но они уже приходили к Тому, а в этот раз они и возникали как-то слишком уж сильно. И вследствие их силы… Или наоборот, потому они и казались такими сильными, что были чем-то спровоцированы… в общем, с ним случилась странная штука.
Он и спал, вернее, погружался в то поддерживающее его и восстанавливающее состояние, которое и позволило, несомненно, выдержать ему бешеную нагрузку. И в то же время Том отлично соображал, даже был способен управлять своими мыслями, вниманием, чуть ли не зрением и слухом. При этом, словно незримый дух, он оказался в кабинете профессора и даже увидел его, только очень близко, как в наплыве телевизионной мыльной оперы — его губы, покрытые грубой растительностью, его нос, на котором поблескивала жирная капля пота, прижатую к уху трубку телефона и руку, тоже волосатую, удерживающую эту трубку… Губы шевелились, при желании не составляло труда разобрать, что же профессор говорил. А говорил он с неведомым собеседником именно о Томе.
— …я не очень впечатлен вашим заявлением. Я понимаю, что эксперимент вышел за естественные медицинские границы, но уверяю вас, в качестве подопытного он вполне контролируем. Он не проявлял никаких признаков обеспокоенности, не выказывал агрессии, даже на аппетит не жалуется.
Молчание. На том конце линии профессору явно что-то усиленно внушали.
— Не согласен…
Видение на миг дрогнуло, расплылось, Том отчетливо осознал, что задействует сейчас какие-то совсем уж запредельные энергии, может быть, даже присутствует в мире, который должен оставаться скрытым от людей, которого они не видят, но который почти так же реален, как дождь или метеориты. Потом все восстановилось.
