Везде, где первобытным человеком установлено и соблюдается табу, он опасается какой-то опасности, и нельзя отрицать, что во всех этих предписаниях отражается всеобщий страх перед женщинами. Быть может, этот страх опирается на отличие женщин от мужчин: она – нечто непонятное и загадочное, странное, а потому явно враждебное. Мужчина боится ослабеть из-за женщины, боится заразиться женственностью и оказаться недееспособным. То ощущение вялости, которое приходит вслед за половым актом, может быть прообразом таких мужских страхов, а распространение этих страхов может оправдываться осознанием того влияния, которое женщина получает посредством полового акта, и того внимания к себе, которого она этим добивается. Во всем перечисленном нет ничего устаревшего, ибо все эти страхи по-прежнему живы.
Многие из тех, кому довелось наблюдать ныне живущие первобытные народы, утверждают, будто любовные позывы дикарей – относительно слабые и ничуть не сравнятся в своей насыщенности и яркости с теми, какие мы привыкли встречать у людей культурных. Другие наблюдатели опровергают это суждение, но, так или иначе, применение описанных нами табу говорит о существовании силы, противостоящей любви, ибо женщина отвергается как существо чуждое и враждебное.
Кроули на языке, лишь в незначительной степени отличном от общепринятой терминологии, заявляет, что каждый индивидуум отделяется от остальных
Однако нетрудно заметить, что эти последние соображения уводят нас далеко за пределы нашей темы. Общее табу на женщин отнюдь не проливает свет на особые правила первого полового сношения с девственницей. Что касается этих правил, мы пока не продвинулись далее первых двух объяснений, то бишь страха перед кровью и перед новизной, причем и они, отметим, не выявляют сути рассматриваемого табу. Совершенно ясно, что намерение, лежащее в основе этого табу, состоит в том, чтобы отвергнуть или пощадить именно будущего мужа, спасти его от чего-то, что невозможно отделить от первого полового акта, пусть, согласно нашим вводным наблюдениям, само это отношение ведет к тому, что женщина особенно сильно привязывается к данному мужчине.
В настоящей статье не предполагается обсуждать происхождение и общее значение соблюдения табу. Я посвятил этому вопросу свою книгу «Тотем и табу», где уделил должное внимание роли первичной амбивалентности в формировании табу и проследил происхождение последнего до доисторических событий, приведших к появлению человеческой семьи. Сегодня уже не распознать первоначальный смысл такого рода табу, даже наблюдаемых в наши дни среди первобытных племен. Мы слишком легко забываем, ожидая отыскать что-либо подобное, что и самые первобытные народы существуют в культуре, намного отдалившейся от культуры ранних времен; эта культура ничуть не моложе нашей с точки зрения времени и, как и наша, соответствует иной, более поздней стадии развития.
Сегодня мы находим у первобытных народов табу, уже составляющие сложную систему, сходную с той, которую развивают у нас невротики в своих фобиях; мы находим старые мотивы заодно с новыми в гармоничном сочетании. Оставляя в стороне эти генетические проблемы, сосредоточимся на мысли, что первобытный человек воздвигает табу, когда чего-то боится. В целом опасность носит психологический характер, ибо первобытному человеку не приходится учитывать те два различия, каковыми, как нам кажется, нельзя пренебрегать. Он не отделяет материальную опасность от психологической, а реальную – от воображаемой. В его последовательно применяемом анимистическом взгляде на мироздание всякая опасность исходит от враждебного намерения какого-либо одушевленного существа, подобного ему самому, и это относится как к опасностям со стороны какой-либо природной силы, так и к угрозе со стороны других людей или животных. При этом он привык проецировать свои внутренние позывы враждебности на внешний мир, приписывать их всему, что считает малоприятным или просто диковинным. Потому и женщины для него – тоже источник опасности, а первое возлегание с женщиной выделяется как чрезмерная опасность.
