– Пустые гильзы мы подобрали.
– Отлично. Зарядите их снова. Нам понадобится много патронов.
Они замерли, держа в руках банки с пивом.
– Мне нужно проверить, как там мои лошадки. Можем прогуляться. И я расскажу вам все, что об этом знаю.
Он сошел с крыльца.
– Да не так уж и много там рассказывать, – услышал Натан и увидел, как Реттиг отступил на шаг назад и теперь беседует с Данлопом.
Реттиг поймал краем глаза взгляд Слотера.
– Ты уверен, что я могу поговорить с ним по поводу того лагеря в горах?
– Мне все равно. – “Хватит дергаться”, – сказал он себе и отправился с остальными к лошадям.
Реттиг наблюдал за тем, как они удалялись. Несмотря на разрешение начальника, говорить о прошлом ему не хотелось. Он прекрасно помнил степень секретности этого дела. На город нахлынула такая волна бедствий, и в ту зиму это дело получило столь дурную огласку, что городской совет для обсуждения своих проблем устраивал тайные заседания. Тогда мэром – как впрочем и сейчас – был Парсонз, и полиция с советом пришли к полюбовному согласию, что следует все держать в тайне. Убийство – дело нешуточное. Иначе все эти хиппи вернутся, а с ними репортеры, и все завертелось бы с самого начала. Был тихий неприметный суд, скандал не вынесли за пределы долины, все окрестные горные городки выказали полное понимание, и жизнь в долине стала постепенно налаживаться. И хотя полиция штата могла вмешаться в ход дела, они не стали этого делать, понимая, что долина и город – одно целое, и Реттигу, который в то время был обычным полицейским, было приказано держать язык за зубами. Нет-нет, никто и никогда не говорил ему об этом открыто, но намек был столь ясен, что приходилось вести себя с чрезвычайной осторожностью. С тех пор прошло семь лет, но он хорошо помнил, как все было тогда и поэтому не мог так легко отказаться от давней привычки молчать об этом деле.
– Нет, серьезно. Почти ничего. Вы практически уже все знаете. Я был наверху и осматривал место преступления.
– Красный “корвет”. Вы его обнаружили? – спросил Данлоп.
– Чего?
– Красный “корвет”. Классический образец 69-го года, который вел Куиллер?
– Об этом я слыхал. Нет, его мы не нашли. А, там был фургон и грузовичок-пикап. И все… Никаких “корветов”. Можете мне верить.
– Что же, черт побери, происходит?
Реттиг уставился на Гордона.
– Я навел кое-какие справки и выяснил, что Куиллер его не продавал. Но я прекрасно знаю, что он в горы приехал на нем. Скажите же: что он сделал с машиной?
– А кто его знает? Я ведь рассказываю вам о том, что видел собственными глазами. Если бы я специально искал эту машину, то, может быть, и нашел бы ее. Но я-то искал парнишку.
– Нашли?
– Не сразу. Если честно, то совсем не сразу. Я проверил лагерь и лес. Если бы не остановился отлить, то, видимо, вообще бы его не обнаружил. Но когда обошел кругом уборную, то наткнулся на него в канаве, которую рыли, судя по всему, для другого. Он был такой грязный. Я помню… И страшно напуган: про то, что с ним случилось в лагере, он не рассказывал. Больше всего он боялся своего отца. Даже когда я привел парнишку к полицейским машинам, он отказался сесть в один автомобиль с папашей. Так что нам пришлось везти их по раздельности.
– А что по этому поводу сказал Куиллер?
– Простите?
– Куиллер?
Реттиг пожал плечами.
– А его никто никогда не видел.
– Что? Вы обыскали лагерь, но не нашли Куиллера?
– Никто его не видел…
– Так где же он, черт, скрывался? И почему он скрывался, вот в чем вопрос?
– Меня спрашивать бесполезно. Вполне возможно, что он сидел где-то в лесу. Не вижу, почему это должно было меня заботить…
– Я этого сам не вижу, – ответил Данлоп нахмурившись, и заметил, что остальные продолжают также настороженно смотреть на него. – Но хотелось бы мне все это увидеть. И понять.
– Уоррен!
Он заливался криком. Она бегом выскочила из гостиной в кухню и высунулась из-за проволочной сетки на экранной двери, заметив, как он мчится через задний двор прямо к ней.
– Уоррен!
Он вцепился пальцами в руку. Она увидела кровь, рваную рану и выскочила на крыльцо, чтобы подхватить сына. Он кричал, не переставая.
– Уоррен! Боже мой, что случилось?
Она схватила его, испачкав кровью рукав, почувствовала, как неистовые слезы заливают блузку.
Ничего не говоря, мальчик продолжал кричать.
– Уоррен! Ну, пожалуйста! Ты должен…
– Это все стекло!
– Но…
– Разбитое стекло!
– Ты должен показать!
Она смотрела на него, на кровь. И не знала, что же делать. Пожалуй, следовало остановить кровь. Но откуда она взялась? Что это за рана? И насколько она глубока?
– Покажи, где стекло, Уоррен.
Мальчик кивнул в сторону заднего двора. Она взглянула через двор на металлическую бочку во дворе старика, что жил через переулок. Увидела на неровном краю кровь и побежала. Она так внимательно всматривалась в бочку, что не заметила возле кустов игрушечный грузовичок, споткнулась и грохнулась на гравий, которым была усыпана тропинка, разбив руки в кровь, но быстро вскочила на ноги и пошатываясь направилась к бочке.
– Боже, мой, кровь.
