— Тута птахи дьявольские вас не засекут! — успокоила его старуха, когда парни заскочили под основательно возведенный у стены навес, и мелко-мелко перекрестилась несколько раз, отчего-то опасливо поглядывая в сторону избы. Словно боялась, что кто-то, находящийся внутри, это непременно заметит и не одобрит. — Вот сюда пока ложи болезного свово! — Указала бабка на широкую деревянную лавку, а сама задернула потрепанную брезентовую штору,отгородив нас занавеской от всего остального мира.
— Бабуль, а ироды из Тарасовки к тебе не часто заглядывают? — после того, как меня уложили со всеми предосторожностями, поинтересовался Рэпер. — А то ведь, если нас найдут…
— К золовке моей они лишний раз соваться поостерегутся, — тоненько хихикнула в кулачок старуха. — Сунулись один раз, хоть и предупреждали их добрые люди, — продолжала туманно нести какую-то ересь бабка. — Но дурное дело нехитрое! Теперь десять раз подумают… В прежний раз просто обдристались, а ведь могла бы и со света сжить начисто!
— Погодь, мать, — пробасил Мазила, — кто ж твоя золовка, что её даже отморозки боятся?
— Сразу видно, робятки, что не местные вы, — вновь по-доброму улыбнулась старуха, сверкнув не по возрасту здоровыми зубами. — Знаете, как наши выселки в станице называют?
— И как? — поддался на провокацию простодушный Колян.
— Гнилым углом в народе кличут, — ответила старушенция, — либо Ведьминой балкой. Лет уж триста как.
— Так выходит, что твоя золовка… — запнулся Мазила, не желая обидеть хозяйку.
— Чёго замолчал, здоровячок? — Прищурила выцветшие от возраста глаза бойкая старуха. — Говори, раз начал. Ведьма она! Уж и не припомню, в каком поколении. Еще со времен Петра Анчихриста род её ворожеит.
— Прям всамделишная ведьма? — не поверил Колян.
— Всамделишней не придумать! — отбрила его старуха.
— Так, может, бабуль, она нам и командира на ноги поставит? — с какой-то потаённой надеждой произнес Мазила. — Пошепчет там чего, травками своими колдовскими попоит…
— Боюся тебя разочаровать, внучок — помирает золовка моя! Сто четыре ей, до ста пяти совсем чуток не дотянула… — Из старухиного глаза выкатилась одинокая слезинка и прокатилась по морщинистой щеке. — Уж пять дён, как мучается — отойти не могёт, голуба моя! — продолжила бабка, промокнув слезинку уголком черного платка. — Старшого вашего, наверное, Господь раньше приберёт, чем она к своему… — Старуха что-то невнятно прошептала и вновь мелко перекрестилась. — … отправится. Кажный божий день баню топлю, чтобы тело обмыть, да похоронить по-людски… А она всё не отойдет никак… У меня уже вся душа кровью истекла…
Из избы неожиданно раздался истошный душераздирающий крик, от которого даже мои парни, готовые, казалось бы, ко всему на свете, аж подпрыгнули.
— Мучается бедная… — вновь повторила старуха. — Терзает её проклятая сила…спокойно уйти не дает.
— Так может, её в больничку надо? — наморщил лоб Мазила, после очередного истошного вопля, донесшегося из избы.
— Какая больничка, когда вокруг такое? — грустно усмехнулась бабка. — От станицы, почитай, живого места не осталось — ни одной больницы и ни одного врача!
— Так давай я ей дозу промедола вколю, — от всей широты души предложил здоровяк.
— Да не поможет ей уже ничего… — отмахнулась бабка от «щедрого» предложения моего бойца. — Ни промедола твоя, ни лекарь городской. Сила ей уйти спокойно не дает… Так и будет мучиться до самой смерти… Я уж ей и могилу выкопала, и кол осиновый, покрепче, приготовила, и камней натаскала…
— Постой, бабуль, а кол-то зачем? — Вот тут уже Мазила натурально опешил от подобного заявления бабульки. У него глаза из орбит едва не вылезли.
Да и Рэпер едва в осадок не выпал, хотя за три военных кампании повидал всякого. Но я-то своих парней не первый день знаю. И даже под солидной дозой промедола их реакции просчитать могу. За столько лет в школе с детьми и не такому научишься! А пацаны мои, даром, что взрослые лбы, успевшие и жизни, и пороху понюхать — поведением не слишком-то далеко от детей убежали.
— Как зачем, милай? — Бабка взглянула на Коляна, как на распоследнего дебила, не понимающего самых простых вещей. — Сила-то колдовская, непереданная, по-всякому выход искать будет. И найдет, уж будьте уверены! Заложной покойницей[2] станет — навкой, аль упырыхой, что юшку[3] по ночам у живых сосать будет. Не можно так! Поклялася я Акулине, золовке моей, что всё чин по чину сделаю: и в гроб лицом вниз покладу, и кол вобью, и камнями могилу заложу[4]. Могилку я тоже, как в таких случаях водится, у самой кромки леса справила[5]. Благо, недалече, а то тяжко мне, старухе, одной-то…
— Точно-точно! — неожиданно просветлел лицом Генка. — Слышал я в детстве от бабки своей такие сказки. Дескать, если ведьма свой дар кому-нибудь не передаст, сильно мучиться перед смертью будет?
