Керенский, бывший одновременно и членом Временного правительства, и товарищем (заместителем) председателя Исполкома Петроградского Совета, занимал политическую позицию, которая помогала ему решать эту задачу – создания и воссоздания соглашения «буржуазии» и «демократии» в условиях нестабильной ситуации двоевластия. Положение министра на правом фланге умеренных социалистов, готовых сотрудничать с «буржуазией», т. е. с либеральными политиками, также этому способствовало. Наконец, опыт объединения различных оппозиционных сил, который Керенский приобрел во время мировой войны и в дни Февраля, тоже был очень важен. Однако выгодная политическая позиция сама по себе не гарантировала успеха в деле строительства коалиции. Эта задача требовала постоянных и энергичных усилий, новых инициатив, оперативного реагирования на опасные и неожиданные вызовы. Предполагала она и корректировку репрезентации лидера, которая менялась в соответствии с актуальными вопросами поддержания и воссоздания коалиции. Позиция «примирителя» всех «живых сил» нашла некоторое отражение в репрезентациях Керенского и в их восприятии, однако она не доминировала в системе образов вождя народа. В то же время политическая тактика, частью которой была и тактика репрезентации популярного министра, постоянно определялась этой актуальной политической задачей. Уникальная политическая позиция революционного министра создавала ему репутацию человека незаменимого, а это было важным условием для складывания его харизмы.
Задача политического объединения представляла трудность еще и оттого, что Керенский не имел сильных и убежденных сторонников среди основных лидеров политических партий, хотя и находил важных союзников на некоторых этапах (особое значение для него имела помощь авторитетного лидера меньшевиков, И. Г. Церетели, который обеспечивал Керенскому поддержку со стороны многих влиятельных умеренных социалистов). Между тем уже в марте Керенский порой действовал без оглядки на руководителей Петроградского Совета и в то же время открыто бросал вызов лидеру конституционных демократов П. Н. Милюкову. Так поступать он мог потому, что его влияние и вне круга новой политической элиты, его авторитет у политизирующихся масс, был необычайно высок. Для «мартовских» эсеров, для новобранцев иных политических партий – включая даже некоторых новых членов партии большевиков – он являлся наиболее известным и влиятельным, популярным и ярким вождем Февраля. Еще бóльшим было влияние Керенского на беспартийных делегатов всевозможных Советов и комитетов, и неоднократно он успешно обращался к ним через голову партийных вождей, хотя это и не способствовало установлению хороших отношений с лидерами умеренных социалистов. Данные обстоятельства следует учитывать при оценке роли политического масонства в карьере Керенского: влияние тайной организации необходимо принимать в расчет, оно требует и дальнейшего изучения, однако воздействие революционного министра на политическую элиту определялось прежде всего не закулисными соглашениями, а его авторитетом у «улицы», что проявилось уже в дни Февраля. Этот ресурс популярного публичного политика не могли игнорировать ни лидеры «буржуазии», ни вожди «демократии»: хотя и у тех и у других нарастал список своих претензий к любимцу революции, предъявлять их ему открыто они в то время еще не решались.
Авторитет Керенского подвергся серьезным испытаниям во время Апрельского кризиса – обстоятельства публикации «ноты Милюкова» могли привести к политической изоляции революционного министра: и умеренные социалисты, и либералы подозревали его в нелояльности. В этой ситуации он совершил важный маневр – неожиданно произнес одну из наиболее, как оказалось, известных своих речей, в которой употребил образ «взбунтовавшихся рабов», позволивший использовать, политически оформить те настроения тревоги, что нарастали в обществе. В результате Керенский существенно повысил свой авторитет (хотя и это выступление не улучшило его отношений с лидерами умеренных социалистов), выход из кризиса был найден при активном участии популярного министра и на условиях, особенно выгодных именно ему. Эта речь укрепила и его статус вождя: оратор использовал распространенное в те дни чувство тревоги для пробуждения новой волны энтузиазма, обосновав свой статус образцового гражданина, «великого гражданина», предводителя и вдохновителя «свободных граждан», противостоящих «взбунтовавшимся рабам».
