Ленин сбросил на стул пальто и шапку и поспешно встал у кафедры, так что никто из членов президиума не успел сесть за стол и открыть заседание. И только когда порывисто заплескались сотни рук, когда ни один из присутствующих ничего не мог вымолвить и сквозь радостную пелену влаги, окутавшую глаза, только хлопал и хлопал в ладоши, когда даже красноармеец, стоявший на пропусках, в радостной растерянности пропустил двух-трех, не спросив с них мандата, из комнаты справа к столу по одному поспешно собрались члены президиума.
Ленин был очень смущен. Чтобы чем-нибудь заняться у кафедры, он стал перебирать листочки. Потом попробовал откашляться, чтобы говорить. Тогда хлопки полетели с удвоенной силой. Ленин, порывшись в карманах, начал доставать носовой платок. Потом опять кашлянул, собираясь начать речь, но тут аплодисменты вдруг оборвались и грянул на разных языках стройно, мощно и гулко «Интернационал».
Ленин склонил несколько голову направо, слегка набок, и смотрел неподвижно в правый край пюпитра. Глаза его вдруг стали большими и очень ясными.
Последние раскаты «Интернационала» укатились куда-то под подоконник огромного окна.
Ленин быстрым и властным движением провел вправо, влево по своим усам и начал свою речь по-немецки.
Сначала осторожно, видно, соразмерял свои силы. Потом он загорячился. Если, забыв отдельные немецкие слова, подщелкивал пальцами, чтобы вспомнить, то из первых рядов и из президиума вперебой подсказывали нужные слова. Некоторые подсказки он отвергал и искал выражений более тонких, более точных.
— Что делается: совсем прежний Ильич!
— Да, да! — подтвердил я.
В середине речи у Ленина наступил какой-то перелом: он, видимо, стал уставать. Голос становился глуше, и реже он подщелкивал пальцами: должно быть, труднее становилось заострять свою мысль.
После доклада он опять накинул пальто, надел шапку и хотел идти. Но вокруг него суетились товарищи и просили его сняться со всеми вместе.
— Опять сниматься? — спросил Ленин. — А где же фотограф?
— Сейчас, сейчас, — отвечали суетившиеся товарищи.
Кто-то звонил по телефону, вызывая фотографа.
Кто-то негодовал на то, что кто-то еще не сдержал обещания, кому-то данного.
А Ленину все говорили:
— Сейчас, Владимир Ильич, сейчас, погодите…
И еще ждал Владимир Ильич. Потом прищурил глаза и весело заметил:
— Вы только тумашитесь, а фотографа-то нет!
Что-то еще сказал такое веселое, что все смеялись, и пошел к выходу из зала, пробиваясь правым плечом из толпы.
И когда на другой день приехавший провинциал меня спросил: «Ну что, как Ильич?» — яс радостью сообщил ему, что сам его слышал.
И стало ничуть не жутко и спрашивать и слышать:
— Ну что, как Ильич?
По-прежнему Ильич с нами, по-прежнему старается осветить нам дорогу и дает формулу для современности.
Но всеиспепеляющее время! Всесильные кровеносные сосуды и бессильные немецкие лекарства…
— Ну что, как Ильич? — спросил я однажды, ожидая хорошего ответа.
— Плохо. Кажется, опять удар. Приходите сегодня на заседание Моссовета, там будет сообщение.
Прихожу. Опоздал. Народ толпится в коридорах.
О здоровье Ильича уже доложили.
Спрашиваю у одного, что было сказано.
— Сказали, что Ильич скоро поправится и будет в наших рядах.
— Как?
Недоумеваю и иду к другому.
— Ну что, как Ильич?
— Сообщили, что опять удар; завтра выйдет бюллетень.
Опять иду к первому товарищу.
— Что же вы мне неверно сообщили: ведь Ильич опять плох.
— Ничего подобного. Скоро будет в наших рядах, так сообщили.
— Товарищ, да вы точно ли слышали?!
— Да уж чего точнее?! Скоро будет среди нас!
На другой день вышел бюллетень, который не оставлял сомнений: с Ильичем снова удар.
Но что же за загадка тот товарищ, который упрямо излагал сообщение, сделанное на заседании Моссовета, наоборот?
Долго я был в недоумении, пока не попал на одно рабочее собрание. Там упорно говорили то же, что и тот странный товарищ.
— Ильич скоро будет среди нас.
Обращаюсь к секретарю райкома, который был тут же.
— Почему это искажают информацию об Ильиче?
— Вовсе не искажают, — ответил серьезно и вдумчиво секретарь. — Пролетариат хочет, чтобы Ильич был с ним, поэтому он это и утверждает. С этого его не собьешь.
Вот оно что! Наперекор склерозу кровеносных сосудов, наперекор всепоглощающему времени пролетариат хочет, чтобы Ильич был с ним, и утверждает это.
И опять всюду, везде, все чаще и чаще:
— Ну что, как Ильич?
