Деревня должна была как-то называться. Так-то она и называлась, но этого уже мало кто помнил, да и о самой деревне почти все забыли.
Располагалось захолустье на берегу, некогда полноводной, вполне судоходной реки. Однако стараниями нетерпеливо-дурноватого поколения преобразователей, русло от неистовой мелиорации заилилась. По берегам, дурной силой, разрослись сорные кусты. Песчаное дно покрылось метровым слоем вонючей грязи. На божий свет вышли, до того неведомые, камни порогов. И уже, не баржой — поганой моторкой пройти не можно стало.
Когда-то, в богом забытые времена, было в деревушке с два десятка дворов. Сеяли рожь. Родила не густо, так себе, но хватало. На нечерноземье и коза за буренку сойдет.
Ан нет. Присоединили к соседнему хозяйству, стали растить пшеницу, которую отродясь в этих краях не сеяли, и урожаям кранты настали. А тут и указ приспел. В великопрестольной исчислили свое царство и порешили — которые села перспективу имеют, а которые державе непотребны и надлежит на них положить с прибором. Слово и дело — как сказали, так и положили.
Вот и оказалась деревушка в числе ненадобных. Махнули на нее власти рукой — мол наше дело сторона, а вы, граждане селяне, как сами хотите, так сами и разбирайтесь.
Беда не приходит одна. На большак выводила из поселения всего одна дорога. Даже не дорога, так грунтовка лесная. Ясно, без ремонта скоро заколдобилась, по среди пути образовалась болотистая неудобь. По ведру машиной еще кое-как случалось проехать, а только задождит, разве одним трактором, и то не всякий раз выходило.
Вот, ясное дело, весь народ и чкурнул куда ни попадя. Одна осталась рухлядь неперспективная, сиречь пенсионеры коллективного хозяйства в реестрах отсутствующего.
Мхом поросли избушки, колодцы протухли, изгороди изгнивши повалились.
Еле-еле теплилась жизнь в трех избушках. В двух доживали древние бабки, в третей, на самом отшибе — Дед.
Жил бобылем. Женку давно схоронил, а детками обзавестись не пришлось. А пришлось солдатке обойти партизанскими тропами все окрестные леса. На них, на этих тропах и застудилась. Вот наследников и не дождались. Так сам один и вековал.
Держал с десяток курей, однорогую козу, это для прокорма и барбоса мохнатой породы — для товарищества. Помаленьку мастерил по дому. Порой помогал и своим товаркам. Поуживал плотвичек да окуньков, уловом делился с барбосом.
Но главная дедова забота — огурчики. Эх, знатные зеленцы собирал, ровненькие да пупыристые. Исхитрил особый рецепт, выходило соленье хрустящее, душистое. Вкуснотища, ешьте, гости дорогие! Жаль, что с гостями не складывалось. Бабки ведь беззубые, много не схарчат.
Вот и приходилось каждым летом прежние запасы выбрасывать — освобождать бочковую тару под новый урожай.
А еще, каждый год на девятое мая, одевал старик выходной пиджак с орденами, грузил в сидор неизменные огурцы и отправлялся лесной тропкой в соседнее село. Там, в подобном же захолустье проживал, хоть дальний, а родственник. Обоим пощастливилось всю войну пройти, вернуться живыми и не калечными.
Вот за праздничный стол садились вместе. Доставал товарищ бутылку, разливал себе с гостем, наполнял третий стакан, поверху прикрывал ломтем хлеба. По-фронтовому поминали друзей-товарищей.
Долго не засиживались. Дед хмельное застолье особо не почитал. Да и тащиться обратно по темени, уже не легко становилось.
Так и жил себе.
А одного лета начались перемены.
Нежданно-негаданно объявился дедов племянник. Прибыл на уазике, да не нашенском — заграничном, здоровенном, что твой трактор. На таком и пахать можно. Вот, Натужившись пропхался стальной конь через дорожную неудобь.
Сестриного сына видал Дед еще веснущатым пацаном, а вон как вымахал, не узнать. Мордатый, ражий детина, в плечах косая сажень. И брюшко свежее намечается.
Обнялись.
Дед баньку истопил, после отужинали — племяш то расстарался, разной удивительной снеди приволок. А сам на дедовы огурчики налегал, хрустел и нахваливал. Больно понравились.
И в деревне понравилось, пришлось по кайфу. Стал время от времени наезжать. Всегда сам один, машину сопровождения оставлял на большаке, подали от съезда на проселок. Приезжал, как сам говорил — в натуре, чисто оттопыриться. Достали, де, городские расклады, голимые базары, перетерки, разборки. Сто лет бы ему на хрен не упали, а как бабло срубишь? Но, надо, надо блин, порой и расслабиться.
Вот и расслаблялся. Для здоровья парился, да козье молочко попивал, для удовольствия хлебал водку, загрызал огурчиками, запивал рассолом, Для полезности дрова колол, для развлечения удил рыбу.
Парень оказался основательный, нетрепливый, к Деду уважительность проявлял, ласково величал «дедушкой». Всегда с гостинцами и подарками. Да какими! То радио привезет, то телек притарабанит. Дед, было стеснялся, да племяш уговаривать умел. Мол де ему без ящика стремно. Только сам включал не часто, а вот антенну, чудную такую, не дать ни взять миска, собственноручно к коньку прикрутил.
