Исходя из задач, поставленных командованием фронта, и принятого мною решения, штаб армии разработал боевой приказ. Теперь офицеры штаба выехали в дивизии и полки.
Я выехал во 2-ю дивизию. Дорога туда шла густым сосновым бором. Живописные пейзажи, один чудеснее другого, раскрывались за каждым поворотом. Любуясь ими, я и не заметил, как доехал до места.
- Здравия желаю! - услышал я голос Роткевича, приложившего руку к головному убору так, как это принято в советских войсках.
- Дзень добры, генерале! - ответил я ему по-польски, не позволяя себе какой-либо вольности.
В соединении все было готово к наступлению, хотя Роткевич и делал вид, что не догадывается о предстоящих событиях.
- Как ведет себя противник? - спросил я. Роткевич ответил, что режим его артиллерийского и минометного огня несколько изменился. Севернее Жабинека засечены огневые позиции двух новых дивизионов.
- Не произвести ли в таком случае этой ночью разведку боем?
- Будет сделано, - согласно кивнул головой комдив и пристально посмотрел мне в глаза.
- На всякий случай, - бросил я.
С наблюдательного пункта Роткевича, выдвинутого к самым окопам, мы тщательно осмотрели в стереотрубу всю местность. "На всякий случай" наметили задачи для артиллерии и авиации, определили пути движения пехоты и танков.
А ночью наблюдали, как батальон вел разведку боем, Офицеры штаба засекали огневые точки противника и наносили их на карту. Все совпадало с прежними сведениями. Противник, видимо, ничего не подозревал. Это подтвердил и пленный, захваченный в ночном бою.
Перед нами стоял молодой лейтенант. Его взяли спящим. Надев второпях чьи-то чужие, не по росту, штаны в сапоги, он имел жалкий вид.
Пленный назвал номера своего полка и дивизии, входивших в состав 10-го армейского корпуса, и подтвердил, что корпусом командует наш старый знакомый ярый ненавистник поляков фон Краппе.
У лейтенанта разведчики нашли зашитое в пояс кальсон письмо. Автор письма - некая фрау Барванска - писала Геббельсу:
"Мы переживаем нечто ужасное. Хаос, хуже которого нельзя себе представить...
Проходившие здесь наши солдаты грабили население, сбрасывали с себя мундиры. За солдатами последовали местные руководители - бургомистр Хюттштадта и представители национал-социалистских органов. Все они бежали и бросили население на произвол судьбы.
Я желаю, чтобы эти строки дошли до вас. Верный фюреру офицер оказывает мне эту услугу, беря письмо с собой, и если сможет, то отправит его в ваш адрес".
- Это вы "верный фюреру офицер"? - спросил я лейтенанта.
Он молчал, хотя от страха у него зуб на зуб не попадал. А я подумал: "Ну его к чертям вместе с фюрером! Главное, что враг ни о чем не догадывается".
Поздно вечером 26 февраля из штаба фронта пришла телефонограмма: "Готовность артиллерии к открытию огня двадцать часов двадцать восьмого февраля". Это означало, что польская армия должна перейти в наступление 1 марта.
Офицеры штаба и командующие родами войск снова выехали в части. Теперь им предстояло устно и под большим секретом передать командирам дивизий и полков все указания о готовности к атаке в назначенный срок.
Я опять заглянул к Роткевичу.
- Готовьтесь, Ян Адамович, пришло время, - сказал я ему наедине.
Генерал был спокоен, лишь сверкнули молодым блеском глаза и зарумянилось лицо.
Я не хотел отбирать у него время на излишни инструктаж: комдив был опытным воином, прекрасно знал дело, на него можно было смело положиться, и поэтому я направился в другие соединения.
* * *
Не знаю, спал ли кто из офицеров в ночь на 1 марта. А мне не удалось даже прилечь: то передавал последние приказания командирам, то уточнял задачи артиллерии. Мы волновались, а время, как обычно и такой обстановке, тянулось поразительно медленно. Я нетерпеливо поглядывал на часы: скорее бы!
В восемь часов тридцать минут артиллерия обрушила на разведанные огневые точки, на позиции пехоты противника мощный огневой удар. Частокол взрывов застлал горизонт. Потом к линии фронта устремились наши штурмовики.
Пехота поднялась в атаку ровно в девять.
Противник быстро приходил в себя. Заговорили ожившие огневые точки, усилился огонь орудий из глубины, начали переходить в контратаки отдельные группы гитлеровцев.
5-й пехотный полк 2-й дивизии уперся в сильно укрепленный пункт Боруйско и за каждый метр продвижения вперед платил кровью: гитлеровцы вводили в бой свои резервы, усиливали сопротивление. Тогда Роткевич, улучив момент, ввел в бой второй эшелон, усиленный танками, что и предрешило исход боя: Боруйско было взято.
Однако в целом события развивались куда хуже, чем мы рассчитывали: к концу дня ударная группировка армии вклинилась в оборону противника только на полтора-два километра, овладев помимо Боруйско лишь частично Жабином. Значительную часть вины за это я возложил на командира танковой бригады полковника Малютина, поддерживавшего 2-ю дивизию, который, несмотря на все предварительные инструктажи, а главное, условия обстановки, диктовавшие иное решение, вводил в бой свои танки не массированно, а по частям, побатальонно.
