Как тогда назвать роман Алексея Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него», где банальность идет рука об руку с сумасбродством, скука повенчана с триллером, а герои до конца не знают себя сами, – что уж говорить о том, насколько полно и непротиворечиво способны понять их и автор, и читатели? Роман предательств себя, роман сюжетных подстав, роман рассогласований. Тень мифа, подпущенная автором в непримечательную жизнь героя, не вытягивает роман к большому источнику смыслов: современный обычный человек изображен тут перед пропастью пустоты, отнюдь не спасительной по-пелевински и не объяснимой простым потребительством, как говорил Сенчин. Скорее, это зона комфорта пустоты, искренний запрос на никакую жизнь, которая, если позволить себе немного додумать роман, стала идеалом нашего времени, наступившего после эпохи слишком выразительных судеб.
Интересно, что в романе Сальникова мы снова встречаемся с мотивом, по всей видимости, ведущим теперь в прозе: утопией детства и антиутопией взросления. Его герой в детстве как будто более живой и своеобразный, недаром свой главный на всю жизнь поступок он совершает еще ребенком, невольно, в силу детской чистоты и неподдельности чувств.
И тут в наш обзор фантастических открытий в реалистичной по мировосприятию прозе уместно включить роман Владимира Данихнова «Колыбельная», образцовый для всех наблюдаемых тенденций. Автор пишет о брошенных детях, отданных родными людьми на откуп злу, – в этом романе-триллере действующему до поры под личиной неуловимого маньяка. И одновременно он увлечен фантастическим преломлением реальности, которое происходит при определенной, едва выносимой уже для автора и читателя, концентрации бытовых фактов.
Данихнов удивительно проницателен в портретировании людей, семей, привычек, чудачеств, склонностей, надежд и страхов. Каждый его герой – портал в бездну: от слишком человеческого в портретах проведены линии к античеловеческому. А значит, это роман о бесконечной непознаваемости человека, который обрывается встречей героя с верховной тенью зла, отзывающейся в нас чем-то очень знакомым, родным. Охоту на маньяка – или встречу с собой приготовил нам автор? Ответить определенно так же сложно, как разделить в этом романе условность абсурдной фантазии и реалистическую пристальность наблюдения.
В завершение спохватилась, что я же не сказала главное. Какая тема была у нашего круглого стола. А тема была – «Фантастика и реализм: чье гетто больше?» («Что где-то больше?» – переспросил Евгений Лесин).
Так вот, свое выступление я начала с определения не фантастики и реализма, а – гетто. Которое, по моему мнению, стоит тоже поискать не снаружи, а внутри. Писательское «кто мы» сегодня – тоже ведь не про еду. А точнее, не про тиражи.
Писатель – существо бесконечно непознаваемое, и хорошо, если прежде всего для себя самого.
Гетто – это попытка писателя запереть себя в авторских и жанровых наработках, чтобы закрепить успех. Но по-настоящему успешен сегодня тот, кто свободен от предустановок.
В том числе – не знает доподлинно и до конца, в чьем же он гетто: реализма или фантастики.
Сказано же в одном известном фантастическом фильме: чтобы нарушить рамки, поверь, что рамок нет.
Ну, не дословно, конечно, но, думаю, вы цитату узнали, а меня – поняли.