Одна из версий этой песни исполняется злодейкой в фильме 1953 года «Свадьба с приданым»: в фильме песня символизирует отсталое, исполненное предрассудков кулацкое крестьянство. Отрицательный персонаж в фильме говорит на диалекте, носит на голове вязаную шаль, гадает на картах и торгует ягодами на рынке – фигура, с которой деревенские женщины старшего поколения по всей России легко могли бы себя идентифицировать.
Несмотря на негативные коннотации песни в этом ортодоксально советском фильме, она по-прежнему популярна среди сельских жителей пенсионного возраста. Народный хор д. Ермолово Рязанской области исполнял одну из ее версий на праздничной встрече с этномузыковедом из Москвы и группой американцев (1995 г.). Группа из шести женщин и двух мужчин пела в местном стиле, с запевалой; когда вступал хор, большинство голосов пели более низкую, «басовую» партию (мужчины пели на октаву ниже), а одна певица исполняла сложно орнаментованную высокую партию – подголосок. Когда песня закончилась, самая старшая исполнительница (ей было восемьдесят лет), которая и вела подголосок, повторила последнюю строку, обращаясь к себе самой: «У меня, у сироты, – никого на свете». Гармонист ответил: «И никто тебе не нужен». Пораженная его ответом, она переспросила: «Что?» Он сказал ей: «Слишком поздно». Женщины принялись ее защищать: они утверждали, что лучше иметь кого-нибудь в доме, чтобы было с кем поговорить.
Очевидно, что текст песни лично касался всех женщин, участвовавших в хоре. Для женщин этого поколения, переживших войну, в песне затрагиваются реальные проблемы – их одиночество: многие мужчины из их семей погибли во время войны. Модлески пишет, что ежедневный просмотр сериалов женщинами на Западе создает «воображаемую общность» для тех, кто «испытывает слишком сильное одиночество» [Modleski 1982]; мы же можем сказать, что для русских деревенских женщин песни (наряду с телесериалами) служат реальной основой создания общности. В приведенном случае комментарии участниц хора свидетельствуют о том, что для них то переживание, о котором говорится в песне, составляет их общий женский опыт. Этот конформный текст воспроизводит общий сюжет неагентивности (пассивности) женского субъекта не только в отношении брачного выбора, но и в отношении жизни в целом: возможность счастья определяется не личными действиями, но внешними обстоятельствами, например благосостоянием семьи девушки.
Женщины-исполнительницы были решительно солидарны в поддержке участницы хора и ясно выразили свою позицию в ответ на замечание гармониста. Такое проявление взаимной поддержки отражает обстоятельства жизни русской деревни: люди нуждаются друг в друге, чтобы выживать. Социальная реальность деревенской жизни основана на культурных традициях крестьянской общины и системе верований, которые мы описываем в этой книге (главы 7, 8 и 9), а также на женских рутинных практиках, например таких, которые Колетт Шульман назвала «бабьими разговорами» и «институтом дружбы» [Schulman 1977: 381]. Конкретные обстоятельства сиротства, упомянутые в приведенном выше диалоге, предполагали вполне определенный жизненный сценарий: в экономике, предшествовавшей коллективизации, основой которой был крестьянский двор-домохозяйство, вдовы были экономически и социально ущемлены, поскольку женщине было трудно управляться с хозяйством в одиночку [Engel 2004: 56]. Некоторые из экономических проблем вдов были отчасти решены, когда начиная с 1964 года люди пенсионного возраста в деревне стали получать государственную пенсию. Хозяйства, во главе которых стояли женщины, были обычным случаем: в СССР на 1959 год они составляли 30 процентов всех крестьянских хозяйств [Lapidus 1978: 169]. Вдовы часто страдали от недостатка физической и экономической поддержки, одиночество и потребность во взаимовыручке были обычной темой их разговоров.
