Берди отступила в свою комнату и медленно притворила дверь, оставив меня в темноте. Я стояла, слушая ее пение без слов, тихую и монотонную мелодию. Я попыталась убедить себя, что мне показалось, что это была иллюзия. Я развернулась и стала спускаться с лестницы. Выражение лица Берди, когда она взглянула на меня, напомнило мне выражение лица Мейси, держащей в руке детский чепчик. Мысль о том, что мать все еще способна на эмоции, немного утешала.
Я шла медленно, ставя обе ноги на ступеньку, прежде чем перейти к следующей. На самой нижней я остановилась.
Я собрала все фотографии и вышла из задней двери, собираясь пройти к своей машине, однако край неба, подкрашенный светом зари, поманил меня к пристани – моему детскому убежищу. Выбеленные солнцем доски тянулись над водой, точно огромный палец, указывающий на карте мое место назначения.
Коричневая цапля парила в каскаде разноцветных облаков, словно старый друг, приветствующий мое возвращение домой. Я смотрела на светлеющее небо, пока не стали слезиться глаза, думая о скорби Мейси, о потерях Берди, об обещаниях, которые дала и пыталась сдержать.
Я не хотела здесь оставаться. Хотела уехать в Новый Орлеан, забыться среди чужих вещей и позабыть, кто я есть. И кем была раньше. Однако уехать я не могла. Пока не могла. Говорила себе, что остаюсь из-за дедушки и Берди, хотя в глубине души знала, что просто-напросто не могу уехать, оставив все так, будто ничего не изменилось – будто ничего
Я повернулась спиной к наступающему рассвету и зашагала к машине, задаваясь двумя противоположными вопросами: как надолго я могу остаться и как скоро могу уехать.
«Мозг пчелы, овальный по форме, размером не больше кунжутного семечка, и все же пчела обладает удивительно хорошей способностью учиться и запоминать. Она способна произвести сложные вычисления, чтобы оценить расстояние до дома, и помнит место, где находила источник нектара».
С того момента, как отец разбил чашку и блюдце, сквозь темноту проникает все больше света. Свет заставляет меня видеть и слышать. И
Пока я лежала в постели и пыталась заснуть, я слышала, как ссорились Мейси и Джорджия, и мысленно вернулась в прежние времена, когда они были подростками и ненавидели друг друга с той же силой, с какой друг друга любили. У меня самой – ни сестер, ни братьев, сравнить мне не с чем, но я всегда думала, что их ссоры – моя вина, что я плохая мать. А я всегда так хотела быть хорошей мамой. Лучшей. Только у меня не вышло. Я пыталась утешиться, убедив себя – все, что я делала, я делала по любви, однако смотреть, как рушится жизнь моих дочерей, – это как смотреть в лицо святому Петру у ворот рая, осознавая свои грехи.
Я открыла дверь, желая увидеть за ней Бекки. Когда Бекки была младенцем, именно ее плач впервые пробудил свет в моей голове. По ночам я слышала ее тихие всхлипы задолго до того, как просыпались ее родители. Я брала ее на руки, и Бекки успокаивалась, разглядывала меня темными глазами, так похожими на мои. На ее личике было такое серьезное выражение, будто она читала мои мысли и прекрасно их понимала. Как будто видела мои воспоминания о солнечном дне с запахом хлеба, и солнца, и меда, и всего, что случилось потом.
Может, и видела. Может, она унаследовала это воспоминание вместе с цветом глаз или способностью брать высокие ноты. Я чувствовала тогда, что нашла союзника, что у нас особая связь и мы можем общаться без слов.
