В ожидании их король с волнением прохаживался по комнате. Камердинер Клэри, приводя в порядок столовую, отодвинул к стене стоявший посредине круглый стол, чтобы очистить место, и расставил стулья. Людовик приказал ему принести графин с водой и стакан.
— Только, — заботливо прибавил он, — не холодной воды, потому что королеве вредно пить ее и она может простудиться.
Тут король внезапно побледнел и, остановившись, прижал на одно мгновение руку к сильно бившемуся сердцу. Он услышал голос супруги. Дверь отворилась, и к нему вошли все его близкие: королева, которая вела за руку дофина, и принцесса Елизавета с его дочерью Терезой.
Король пошел к ним навстречу и раскрыл объятия, в которые с громким плачем кинулась вся семья. За стеклянной дверью стояли чиновники, но они не могли ничего видеть, потому что слезы застилали им глаза.
В кабинете короля стоял на коленях аббат Эджварт де Фирмон и молился за несчастных, жалобные вопли которых доносились до него.
Но плач постепенно утих. Узники уселись: королева — по левую руку мужа, принцесса Елизавета — по правую; против короля — его дочь, Мария-Терезия, тогда как дофин поместился между отцовскими коленями и смотрел на отца широко раскрытыми глазами, с печальной улыбкой.
Людовик заговорил первый. Он рассказал о своем процессе, сообщил, в каком преступлении обвинили его. Но речи осужденного дышали кротостью и спокойствием, и он жалел «бедных, введенных в заблуждение» людей, которые вынесли ему смертный приговор. Он требовал от своей семьи, чтобы она простила им. Родные ответили ему только рыданиями, объятиями, слезами и поцелуями.
Затем все стихло. Муниципальные советники не слышали больше ничего, но видели, как Мария-Антуанетта с детьми и золовкой опустились на колени, как Людовик, стоявший среди них, поднял руки и благословил их с кроткими, благородными словами, растрогавшими до слез аббата Эджварта, стоявшего на коленях за дверью кабинета.
После этого король велел своему семейству подняться с колен, снова обнял всех и поцеловал супругу. Бледная, трепещущая Мария-Антуанетта ухватилась за него, и ее дрожащие губы не могли сдержать гневный упрек его несправедливым судьям.
— Я простил им, — серьезно произнес король. — Мною составлено завещание, откуда вы увидите, что я простил своим врагам и требую от вас того же самого. Обещай мне, Мария, что ты никогда не попытаешься мстить за мою смерть.
По бледным губам королевы мелькнула улыбка, полная печали и отчаяния.
— Наверно, я никогда не буду в состоянии прибегнуть к мести, — возразила она, но тотчас прибавила, встретив умоляющий взор короля: — Конечно, если бы даже я могла сделать это и получила в свои руки верховную власть, то даю тебе клятву, что и в этом случае я не стану мстить твоим злодеям.
Король нагнулся к ней и горячо поцеловал ее в лоб.
— Благодарю тебя, Мария; я знаю, что все вы, мои милые, будете свято чтить мою последнюю волю и что мои последние слова и желания неизгладимо запечатлеются в ваших сердцах. Но ты, мой сын, — продолжал Людовик, усаживая дофина к себе на колени и устремив на него нежный взор, — ты еще ребенок и способен позабыть мой завет. Ты слышал мои слова, но так как клятва еще священнее слова, то подними руку и поклянись исполнить мою волю и простить моим врагам.
Мальчик, не спускавший с отца больших голубых глаз, послушно поднял правую руку, и даже чиновники за стеклянной дверью ясно расслышали, как он произнес милым, детским голосом:
— Клянусь тебе, папа-король, простить всем нашим врагам и не делать зла тем, которые убивают моего дорогого отца.
Невольный трепет напал на свидетелей этой сцены; с побледневшими лицами отступили они от стеклянной двери, и чувство невыразимого раскаяния и стыда овладело ими.
В комнате короля все затихло, и только аббат, притаившийся в кабинете, слышал шепот их молитв, подавленный плач и рыдания.
Потом голос короля произнес:
— Теперь идите, мои возлюбленные! Я должен остаться один. Мне нужно успокоиться и сосредоточиться.
Громкие вопли послужили ему ответом. Однако через несколько минут Клэри отворил стеклянную дверь, и королевская семья снова появилась перед чиновниками. Королева опиралась на правую руку супруга; оба они держали за руки дофина, Тереза охватила отца за талию, принцесса Елизавета повисла на его левой руке. Так подвигались они к выходу с громкими и жалобными стонами.
— Уверяю вас, — сказал Людовик, — что мы увидимся еще раз завтра поутру в восемь часов.
— В восемь часов? Почему же не в семь? — спросила королева, томимая предчувствием.
— Ну, хорошо, — с кротостью ответил король, — так, значит, в семь часов. Прощайте! Прощайте!
Скорбный тон этого последнего «прости» еще усилил плач и стенания. Дочь короля упала без чувств к его ногам. Клэри поднял ее с помощью принцессы Елизаветы.
— Папа, милый папа, — воскликнул дофин, прижимаясь к отцу, — позволь нам остаться с тобой!
Королева не говорила ни слова. Бледная как смерть, она не сводила глаз с супруга, точно желая запечатлеть его образ глубоко-глубоко в своем сердце.
