Королева знала из брошюрок, которые доставлял ей Бриенн, что семья Полиньяк возбудила к себе страшную ненависть благодаря своему высокому положению при дворе и огромным суммам, которые за разные должности получали все члены семьи, и Мария-Антуанетта приготовилась к новой жертве: Полиньяки должны были быть удалены.
Когда уехали королевские принцы, королева позвала герцога и герцогиню Полиньяк и объявила им, что они также должны бежать. Супруги встретили эти слова почти с негодованием. Обыкновенно кроткая и сдержанная Жюли выказала в этот момент своей царственной подруге горячую беззаветную привязанность.
— Позволь мне остаться с тобою, Мария, — рыдала она, обнимая королеву, — не удаляй меня от себя, я все равно не уеду! Я хочу разделить с тобой опасности, хочу умереть за тебя!
Но любящее сердце королевы нашло в себе силы противостоять просьбам любимой подруги.
— Так должно быть! — сказала она. — Именем нашей дружбы заклинаю тебя, Жюли, уезжай немедленно, не то я умру от страха и беспокойства за тебя. Тебя ненавидят, и все только из-за меня. Ты не должна сделаться жертвой своей любви ко мне.
— Нет, я останусь! Ничто не заставит меня покинуть мою королеву!
— Герцог, убедите ее! — обратилась королева к Полиньяку.
— Я могу только повторить слова Жюли: ничто не заставит нас покинуть нашу королеву, — строго возразил герцог. — В дни счастья мы пользовались милостями вашего величества; теперь мы должны считать милостью со стороны королевы дозволение нам стоять возле нее в дни горя и несчастья.
— Несчастья и неудачи, преследующие нас, заставляют нас удалить от себя всех, кого мы любим и уважаем, — печально поддержал королеву вошедший в эту минуту король. — Возьмите своих детей и слуг и уезжайте. Когда мы встретимся — в лучшие времена, вы займете свои прежние должности, а теперь еще раз приказываю: уезжайте! — И, боясь заплакать, король кивнул головой и поспешно вышел.
— Вы слышали? — сказала королева. — Я также приказываю вам: уезжайте, и немедленно!
— Ваши величества приказывают, нам остается лишь повиноваться, — с поклоном ответил герцог.
Герцогиня с громким рыданием упала перед королевой на колени и спрятала лицо в складках ее платья.
— Позвольте мне остаться! О, не гоните меня, Мария, моя Мария! — повторила она.
Королева делала тщетные усилия заговорить, но не могла. Она знала, что никогда больше не увидит свою подругу, но твердо переносила горечь разлуки.
— Жюли, — сказала она, — я была бы вдвойне несчастна, если бы вовлекла тебя в опасности, которым подвергаюсь сама. Для меня будет утешением знать, что с тобой ничего не случилось. Я не скажу тебе, как король, что мы увидимся в более счастливые дни, потому что я в них не верю: мы не преодолеем опасностей, но погибнем от них. Я говорю, Жюли: до свидания… если не на земле, то в лучшем мире! Не говори ни слова! Я не в силах вынести это! Твоя подруга будет вечно оплакивать тебя, но королева приказывает тебе немедленно уехать! Прощай!
Она, не глядя на подругу, все еще рыдавшую у ее ног, протянула ей руку, простилась с герцогом молчаливым кивком головы и быстро вышла из комнаты. В уборной ее ждала Кампан.
— Ах, Кампан! — воскликнула королева. — Свершилось, я рассталась со своим другом! Я больше никогда не увижу Жюли! Заприте двери, задвиньте задвижки, чтобы она не пришла сюда, я… о, я умираю! — И королева упала без чувств.
В полночь из дворца выехали две кареты: семья Полиньяк отправилась в Швейцарию. В последнюю минуту Кампан вручила герцогине два письма.
Первое Жюли должна была передать Неккеру, который после отставки поселился в Базеле. Так как и Национальное собрание, и клубы, и народ — все желали его возвращения, считая его единственным человеком, способным упорядочить финансовый вопрос, то королева уговорила короля снова назначить его министром финансов и теперь в самых лестных выражениях извещала об этом этого враждебного ей человека. Второе письмо было прощание, последний крик наболевшего сердца.
«Прощай! — написала королева Жюли Полиньяк. — Прощай, нежно любимый друг! Как ужасно звучит это слово!.. Но это необходимо!.. Прощай! Обнимаю тебя мысленно, прощай! Прощай навсегда!»
Рассвело. Наступило ветреное октябрьское утро. Солнце едва выглядывало из-за туч, словно боясь взглянуть на то, что делалось на улицах Парижа.
Там собиралась национальная гвардия, созванная по тревоге, так как еще с вечера по городу распространился слух, что вожаками движения на завтрашний день назначен второй акт революционной драмы.
«Народ чересчур спокоен, — шепотом сообщали друг другу обыватели, — говорят, что его надо побудить к дальнейшему движению».
«Народ становится чересчур спокойным», — таков был лозунг во всех клубах вечером четвертого октября, и этот лозунг исходил от Марата.
