— Благодарю вас, граф, благодарю! — воскликнула, вставая, Мария-Антуанетта. — Теперь будущее не внушает мне больше сомнений, потому что мои взгляды согласуются со взглядами великого государственного человека. Я также убеждена, что королевский двор должен покинуть Париж и удалиться во избежание новых унижений; я убеждена, что он имеет право вернуться обратно лишь в блеске своего могущества, с сильной армией, чтобы внушить страх бунтовщикам и воодушевить мужеством колеблющихся и верных. О, вы скажете все это королю, вы растолкуете ему, что удаление из Парижа будет спасительным не только для монархии, но также и для народа! Ваши речи убедят благороднейшего, добрейшего из монархов; он последует вашим советам, и благодаря вам будем спасены не мы одни, но также и монархия. Принимайтесь за дело, граф, работайте для нас, употребите свое неограниченное влияние на умы на пользу вашего короля и королевы и будьте уверены, что мы останемся благодарны вам до конца наших дней. Прощайте и помните, что мои взоры станут следить за каждым вашим шагом, а мой слух будет ловить каждое слово, сказанное графом Мирабо в Национальном собрании. Прощайте!
Мирабо поклонился с глубоким почтением, а затем произнес:
— Ваше величество, когда ваша августейшая мать оказывала честь одному из своих подданных, удостоив его аудиенции, то отпускала осчастливленного ею не иначе, как дозволив ему почтительно облобызать свою руку.
— Правда, — с кроткой улыбкой подтвердила Мария-Антуанетта, — хотя бы в этом я могу следовать примеру моей великой матери!
Тут с неподражаемой грацией королева протянула графу руку. Восхищенный, очарованный ее пленительной прелестью и благосклонностью, Мирабо преклонил колено и прильнул губами к тонкой белой руке королевы, а затем с воодушевлением воскликнул:
— Государыня, этот поцелуй спасает монархию!
— Если вы говорили правду, — со вздохом промолвила королева, поднимаясь с места и отпуская Мирабо легким кивком головы.
С оживленным лицом, с сияющим взором вернулся граф к племяннику, ожидавшему его у ворот парка.
— О друг мой, — сказал он, глубоко переводя дух и положив руку на плечо Сальяна, — друг мой, что пришлось мне услышать и увидать! Королева — великая, замечательно благородная и глубоко несчастная женщина, Виктор! Но я спасу ее, разумеется, спасу!
Мирабо был серьезно намерен сделать это, и не из корыстных побуждений, но потому, что его подкупила, привела в восторг благородная личность королевы; и с того момента он сделался рьяным защитником монархии, а в особенности красноречивым ходатаем за королеву. Однако ему оказалось уже не под силу сдержать нахлынувшее море революции, и, вступив с ним в борьбу, он только мог быть поглощен его бурными волнами.
Мирабо отлично видел это и не скрывал от себя опасности своего положения. В тот день, когда он выступил в Национальном собрании перед подачею голосов, чтобы отстаивать монархию и утвердить королевскую привилегию решать вопрос о войне и мире, он, популярный народный трибун, открыто стал на сторону короля, вызвав тем бурю негодования и отвращения среди присутствующих. Тем не менее он мужественно и решительно подал голос за короля и его прерогативы, но воскликнул при этом:
— Я отлично знаю, что от Капитолия до Тарпейской скалы всего один шаг.
События шли шаг за шагом, и вскоре Мирабо пришлось сделать последний роковой шаг! Недаром Петион указывал на него как на опаснейшего врага республики, недаром говорил Марат, что у Мирабо или надо отцедить аристократическую кровь из жил, или дать ему изойти кровью. Мирабо не удалось безнаказанно выступить против разъяренных политических партий, безнаказанно бросить вызов в лицо, когда он сказал с высоты трибуны:
— Я стану защищать монархию от всех нападок, с какой бы стороны и из какой бы части королевства они ни шли.
Вожакам республиканских партий была отлично известна огромная власть этого человека, они прекрасно знали, что он один в состоянии, пожалуй, спаять вновь обломки короны, раздробленной с его же помощью.
Чтобы помешать ему в том, понадобилось похоронить его же самого под этими обломками.
Вскоре после свидания графа с королевой и его публичной защиты привилегий короля Мирабо стал хиреть. Его враги уверяли, что единственной причиной тому были чрезмерно напряженная деятельность этого выдающегося государственного мужа и простуда, которую он схватил, выпив однажды стакан холодной воды, чтобы освежиться в разгаре громовой речи перед Национальным собранием.
Но его друзья говорили втихомолку о смертельном яде, подмешанном к этому питью с целью избавиться от опасного и могущественного противника.
Сам Мирабо разделял подозрения, и все возраставшая слабость во всех его членах и жестокие боли, терзавшие его внутренности, казались ему верным признаком яда, которым угостили его враги.
