Молодой и лысый встретились неожиданно, но даже не поздоровались. Скрестившись взглядами, молча кивнули один другому и незаметно отошли в сторону, на взгорье. Туда уже почти не доносились звуки речей, но все происходившее внизу, на кладбищенском распадке было хорошо видно. Через несколько минут они уже стояли вплотную друг к другу, и лысый, глядя вниз, через плечо молодого, зашептал:
— Ты с ума сошел!.. Не нашел другого места… Что ты здесь делаешь?
Не поворачивая головы и чуть тронув в усмешке краешки губ, молодой ответил:
— Ты же знаешь, друг Филя, как я люблю хорошую музыку! Рассказывай, что нового?
— Чимов при «дербанке», кажись, опять «оттырку» сделал.
— Много?
— Половину, если не больше, утаил.
— Вот сволочь! Пошлю Багрова, пусть разбирается… Этих по наводке штопорили?
— Да.
— Кто наводку давал? Почему мне не сказали?
— Тебя же не было в городе…
— Грязная работа! Хитришь ты что–то, Филя! Смотри. как бы тебе беды не нажить? Разве не знаешь, что в политику мы не ввязываемся?!
— Обойдется. Чуть что — на «казенный заказ» спихнуть можно! В газетах вон как подали!..
— А «казенный заказ» был все–таки?
— Кто его знает? — неопределенно ответил лысый. — Теперь и не поймешь — то ли был, то ли не был… Скорей все же на купцов шли.
— Сволочи, я смотрю, вы все… Нельзя на неделю одних оставить!
— Нам с тобой в это дело чего соваться? Кто взял дело, пусть сам и ломает голову!
— Но Мишка Цыганок зачем ввязался? Дурной он, что ли?
— Говорю, так вышло… Наводку на буржуев давали, а он давно без дела сидел, соскучился… Да и жениться парень собирается, деньги нужны.
— Вот что, Филя! Вижу, опять виляешь… Одно скажу, ежели не захоронишь дело — смотри! На себя такое пятно брать не стану и ребят под ГПО подводить тоже не дам.
— Что ты, что ты! — забеспокоился лысый. — Ты плохого не думай… Концы спрячем… Сам сегодня же все проверю. Как на родину съездилось? Хорошо погулял? Пойдем к Медведю, посидим, потолкуем.
— Погоди, не юли, — недовольно поморщился молодой. — Дай музыку послушать… Кажется, в могилу опускают…
…Подробности этого разговора стали известны следствию лишь через месяц, когда один из его участников был уже мертв, а второй — со всех сторон подпираемый неопровержимыми уликами — делал безуспешные лисьи «скидки», чтоб уйти от ответственности.
В протоколе следствия появится запись:
«Филипп Цупко подтверждает, что сам был на похоронах Анохина и Крылова и встретил там Ленкова. Он спросил его, как Ленков не боится агентов госполитохраны и угрозыска. Ленков, по словам Цупко, ответил ему: «Я убивал, а хоронить не мне, что ли?»
Следователь Фомин возвращался с кладбища, пытаясь и не умея справиться с внезапно нахлынувшими на него чувствами.
Пожалуй, это были первые похороны, в которых он участвовал, будучи непосредственно и так тесно связан с ними порученным ему делом. Более того, вначале весь траурный церемониал он для себя рассматривал как часть этого самого дела, готовился к нему и даже возлагал на него какие–то служебные надежды.
Потом все незаметно и решительно переменилось.
На кладбище, затерявшись в толпе, он долго сдерживался, хотя многие вокруг вытирали слезы, и давящий комок не один раз подкатывал к его горлу. Но когда стихли речи, вновь заунывно запели трубы, где–то совсем близко троекратно ударил залп, Фомин не выдержал.
С трудом дождавшись своей очереди и уже не скрывая слез, он прошел мимо могилы, бросил туда горсть сырой земли, резко повернулся и зашагал к выходу.
Обгоняя прохожих, он шел по улицам и сбивчиво думал о деле, о себе, о величии только что пережитого.
Строгое торжество похорон, проникновенные речи, затаенная скорбь толпы и сжимающая сердце печальная музыка — все это продолжало жить в нем, но теперь воспринималось как невысказанный упрек самому себе, рождало смутное беспокойство, нетерпение, неясное желание идти и что–то делать.
Сегодня газеты напечатали посмертную статью товарища Анохина. Фомин впервые познакомился с нею два дня назад. Он читал оригинал статьи, лежавшей на письменном столе в кабинете покойного, тщательно изучил его и запомнил все едва ли не наизусть.
«Поэтому мы говорим, что в момент, когда классовая борьба еще не закончена, когда наши смертельные враги готовятся внутри Советской России и Дальневосточной Республики, а также за границей, нанести нам смертельный удар, пользуясь для этого всеми путями и способами, вплоть до поджогов, убийств и организации в широких масштабах бандитизма — нужна железная рука власти, чтобы парализовать преступные действия и сохранить строгий революционный порядок».
Статья с первого чтения поразила Фомина: в ней было что–то пророчески–роковое, она звучала как предсмертное предостережение живым, как прямое указание ему и всем другим, занятым «витимским делом», где следует искать истинных виновников свершившегося позже преступления.
Разве не об этом же говорилось сегодня в надгробных речах? Разве все сказанное о жизненном пути и заслугах товарища Анохина перед революцией не подтверждает, что убийцы знали, на кого подняли руку?
