Так захлопнулась перед дочерью дверь отцовского дома. И хотя не оставили в беде девчонку с матерью соседи, можно ли залечить глубокую рану в сердце? Чужие люди им стали родными, а вот родной человек отвернулся.
— Уходи от меня! Я тебе чужой! — крикнул Юльке отец. — Уходи из дому, чтоб я ни тебя, ни твоей матери не видел!
А случилось все после того, как, изрядно выпив и поссорившись с отцом девочки, кум с порога крикнул:
— Не хозяин ты! И не отец! Черт тебя побери!
И, хлопнув дверью, пошел пьяной походкой восвояси.
Всю ночь Михаил Григорьевич не сомкнул глаз, а наутро пошел к куму. Прихватил пол-литра водки. Обрадовался кум — снова можно выпить.
— Скажи мне, Александр, чья Юлька? Скажи, положа руку на сердце.
— Как чья? А разве она не твоя? Мы же с тобой за ней в роддом ходили.
— Но ведь вчера вечером ты сказал, что она не моя. А что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.
— Я сказал?! — искренне удивился кум. И, рассердившись, крикнул:
— Да ты что, лиходей, напраслину на меня возводишь?
С тех пор, как выгнал Михаил Григорьевич жену и дочь и закрыл ставни, прошло немало времени. Идет на работу или с работы — одна мысль его гложет: «А вдруг Юлька родная мне? Ведь на мою родню похожа…» С этими мыслями он ложился спать и вставал. Затопил печь — ладно, не затопил — тоже ничего. Осунулся, похудел, сгорбился.
— Ты что переживаешь? — стали говорить ему сослуживцы. — Подай заявление в суд — там разберутся, наврал твой кум или правду сказал. Выгнать счастье из дома — большого ума не требуется. Попробуй вернуть его обратно. Жена у тебя хорошая, дочь еще лучше.
…Когда за клевету судили кума, он бил себя в грудь: «Поверьте, люди добрые, сказал я все спьяна. И сам не знаю, что сказал. Но зла не хотел сделать. Не подумал, что Михаил так близко примет к сердцу мои слова».
Сболтнул человек напраслину, но до сих пор обходит свой отчий дом Юлька.
Дело рассматривалось третью неделю. За окнами судебного зала ярко пылало солнце. Ветерок еле-еле шевелил притихшую листву. Один из подсудимых, широкоплечий Арунас, на миг вспомнил такой же солнечный день на золотом пляже Ялты. Он долго загорал, а потом уплыл далеко-далеко в море. Свободу не замечаешь, когда пользуешься ею. А теперь он мечтает о ней, она снится ему каждую ночь. И еще вспоминаются спортивные соревнования в Сочи и Минске, в Вильнюсе и Москве, за рубежом. Были аплодисменты, кубки, дипломы и грамоты, многочисленные поздравления. Брат Раймондас тоже считался отличным спортсменом. И мать радовалась за своих сыновей, гордилась ими.
А вот сейчас, низко опустив плечи, смотрит она на скамью подсудимых, где по обе стороны от своего отца, ее бывшего мужа, сидят два ее сына. В эти минуты перед ней мысленно проходит их жизнь. Кажется, совсем недавно один поступил в педагогический институт, другой — в институт физкультуры… Годы учебы, участие в состязаниях, когда старший, Арунас, оказался сильнейшим среди юношей страны в толкании ядра. Его портрет опубликовал журнал «Легкая атлетика».
Когда ее оставил муж, Арунасу было восемь лет, а Раймондасу всего четыре года. Мальчики жили то у нее, то у бабушки, то у отца, который, часто меняя спутниц жизни, не баловал детей вниманием.
На суде мать выступала в качестве свидетеля.
— Я почувствовала неладное после Нового года, — сказала она, — когда Арунас и Раймондас уехали к бабушке и словно в воду канули. Передумала все. Но то, что они могут участвовать в спекулятивных махинациях — такая мысль мне не приходила. Даже и сейчас, когда факты неопровержимы, в это трудно поверить…
И вот теперь судьям предстояло установить, как юноши, в недавнем прошлом хорошие ребята-спортсмены, студенты, встали на путь преступления.
Конечно, ни мать, ни судьи не знали, как молодая мачеха, расхаживая по квартире в роскошном халате, доказывала неродным сыновьям, что главное в жизни — деньги.
— Только одни умеют делать их, — говорила она, надевая на пальцы золотые кольца, — а другие…
— Другие, — продолжал отец, — как ваша мать, например, восемь часов крутят баранку троллейбуса и получают за это не больше ста пятидесяти. А я вот в месяц могу иметь тысячу рублей, а то и три.
— Не тронь мать! — нахмурил брови старший сын.
— Поделись опытом, — перебил его младший.
— Привозим мы в Куйбышев, допустим, двадцать шесть шуб и получаем за каждую на сто — сто двадцать рублей больше, чем она стоит у нас в Каунасе. Не так уж трудно подсчитать прибыль… У тебя же почти высшее образование, — лукаво подмигивает отец.
И вот поездки в Куйбышев, Свердловск. В Челябинске их задержали с поличным. Выяснилось, что товар доставала мачеха.
— Где вы приобрели столько шуб? — спрашивает у нее судья.
Валентина Петровна допрашивается в качестве свидетеля. Поправив нарядную кофточку, она рассказывает о том, как сорила деньгами, ездила на юг, о приобретении мебели, хрусталя и других дорогостоящих вещей.
— Прошу вас, — обращается судья к свидетельнице, — говорить более конкретно по существу дела.
