Обиженно замер клавесин с провалившейся под локтем задремавшего композитора клавишей. В саду за окном садовник подрезает розовые кусты и витиевато ругается со служанкой, на чистом немецком языке начала девятнадцатого века.
Людвиг пересматривает свой странный сон, но никак не может вспомнить, ухватить ту мелодию, которой учил его во сне Толик. Он морщит лоб, грызёт перо, проклинает звон в ушах, который всё больше и больше мешает слышать, и мучается. Но вспомнить — не может.
В завершение вязкой перепалки садовник обзывает служанку красной коровой (наверное потому, что на ней красное платье и красный же чепец), плюёт и удаляется выпить пива для охлаждения нервов. Вот в этот самый момент Людвигу удаётся вспомнить всё.
Он торопливо вырывает исчирканные нотами, лигами, диезами и акколадами листы нотной тетради с незаконченным ноктюрном, обнажает чистую страницу и на мгновение замирает, проникаясь звучащей в нём музыкой. Потом, вдохновенно улыбнувшись, обмакивает перо в чернила и…
Время останавливается. Время сонно хлопает глазами, задрёмывает. Зато оживляется старый клавесин — он довольно поскрипывает, переминается с ноги на ногу и ждёт того момента, когда горячие пальцы глохнущего гения коснутся его прохладных клавиш.
Людвиг ван Бетховен скрипит пером.
Он пишет свою знаменитую сонату. Там ещё такое вступление — «та–ти–та–рам–па–дааам тынц», ну вы помните.
И бросили жребий, и пал жребий на Иону
Перед площадью Согласия трамвай вдруг повернул налево, в шестую линию. То ли никто из пассажиров этого не заметил, то ли не осознали. А может быть, понадеялись на остановку, которая расположилась сразу за поворотом.
Когда вагон, скрежеща колёсами и не сбавляя скорости, вывернул к остановке и уверенно прошёл мимо, пассажиры, кажется, обеспокоились. Стоящий рядом с Ионой худощавый человек бросил на него удивлённый взгляд и спросил:
— Простите, а это какой номер?
— Восьмой, — ответил Иона.
— Странно. Я тоже думал, что восьмой. Но это, кажется, шестёрка.
— Получается, что так, — пожал плечами Иона.
Ему, по большому счёту, было безразлично, восьмёрка это или шестёрка. Ему было всё равно, куда и каким номером ехать. И ехать ли вообще.
Лицо у худощавого было неприятное: остроносое, небритое, со скользким взглядом. Весь он был какой–то тщедушный и… злой, кажется, да. И по–плохому коварный.
«Маньяк, наверное», — подумал Иона.
Трамвай продолжал упорно двигаться вперёд, как, впрочем, и полагается трамваю. Вот только он проехал уже вторую остановку шестого маршрута, а уж такого трамваям делать не полагается.
На передней площадке возник осторожный ропот. Кажется, там пытались достучаться до вагоновожатого. В средней части салона что–то быстро лопотала растерянная женщина и безостановочно гладила по голове маленькую девочку, стоящую рядом.
На задней площадке вяло целовались двое — он и она, лет двадцати, в одинаковых джинсах и чёрных кожаных куртках с цепями и цепочками, в одинаковых гребенчатых стрижках и с одинаковыми наушниками в ушах, из которых доносилась даже сюда, до слуха Ионы, дикая музыка.
— Молодёжь… — вздохнул Маньяк, отследив направление Иониного взгляда. — Уж их–то, похоже, абсолютно не заботит, каким номером они едут. Жутковатое у нас будущее…
— Меня, собственно, тоже не заботит, — робко улыбнулся Иона. — Простите.
— Вот как? — удивился Маньяк. — А впрочем…
Он не закончил и только безнадёжно махнул рукой.
Трамвай настырно двигался не по своему маршруту. Простучав колёсами на стыках у Тихого парка, он вдруг повернул в девятую линию.
— Да что же это такое–то! — воскликнула та беспокойная женщина. Девочка, которую она так и не перестала гладить по голове, захныкала.
— Успокойтесь, — посоветовал стоящий тут же мужчина в очках с толстыми линзами, со внешностью профессора гуманитарных наук. — Успокойтесь, вы пугаете ребёнка — девочке передаётся ваша нервозность.
— Какое тут «успокойтесь»! — отвечала дама. — Я должна отвезти её к матери, в Старый Город. А как я могу это сделать на девятом номере?
— И всё же постарайтесь успокоиться, — настаивал очкастый. — Всё утрясётся.
— Ведь так? — обратился он к Ионе, почувствовав его взгляд на своём лице.
— Наверняка, — кивнул Иона и отвернулся.
«Ну точно — профессор, — подумал он. — Вылитый. Так и буду тебя звать».
«А что это ты занимаешься выдумыванием прозвищ? — подумал он следом, обращаясь к себе. — Будто собрался всю оставшуюся жизнь провести в этом трамвае».
