Так хочется есть, что я бы сейчас запросто всех вас съел.
Не верите мне?
Что ж тут странного?
Я ведь и сегодня ничего не ел,
и вчера, и позавчера, и поза-позавчера, и поза-поза-поза-позавчера — не ел аж с самого... знаете какого дня?
С того самого дня, как матушка моя в последний раз приложила меня к груди.
Нет, матушку я не упрекаю — в чём же её упрекнуть, если её не стало как раз в тот день, когда она последний раз приложила меня к груди.
И отца я не упрекаю — он-то умер ещё раньше.
Я вообще никого не упрекаю.
И вас всех я готов съесть вовсе не потому, что в чём-то вас упрекаю, а потому что
голодный я.
Послушайте, господа. Нам необходимо
найти такое решение, чтобы и вам было хорошо, и мне. То есть, чтобы мне удалось, наконец, что-нибудь съесть, и желательно не вас, а вы бы при этом питались как обычно.
Должен же быть какой-то выход.
Надо подумать.
Я ем...
Он ест...
Вы едите...
Я ем...
Все едят.
Вы едите?
Вы меня едите.
Нет, это я вас ем.
Всё, господа! Придумал.
Я нашёл совершенно съедобное компромиссное решение.
Поверьте на слово. А нашёл я его, прибегнув к надёжному и действенному методу — методу исключения.
Да вы и сами этим методом пользуетесь — например, когда хотите завести собаку.
Вы заводите собаку, но прежде чем завести, внимательно её осматриваете. И заводите вы её, только если она вас устраивает.
Вот и я рассуждаю точно так же.
Говорю себе: нужно найти съедобное решение.
Легко сказать, да? Но мне-то легко, поскольку
ничего съедобного я не знаю. Выходит, мне надо выбрать из того, чего я не знаю. Поэтому я быстро исключаю всё, что знаю. И таким образом нахожу решение...
Господа,
Я СТАНУ ВАШИМ ПСОМ! Не сердитесь, ещё раз повторяю,
потерпите немного.
Я СТАНУ ВАШИМ ПСОМ и не буду бриться. Отпущу бороду. И в итоге
не смогу выходить из дома за газетой.
Сейчас, ещё чуть-чуть, я не закончил.
Газету вы будете покупать сами.
Да помолчите же! Говорю вам.
Я сижу дома и ем сухарики.
А когда вы появляетесь на пороге с газетой, вам и побриться нужно, и газету почитать.
Пока вы бреетесь, руки у вас заняты: в одной — электрическая или обычная бритва, а другая непрерывно движется, выполняя все те множественные манипуляции, которые сопутствуют процессу бритья.
Уж вам ли не знать, как это делается!
Между прочим, глаза у вас тоже заняты — так же, как и руки.
А поскольку и глаза, и руки при деле, то газету почитать у вас не выйдет, если, конечно, вы не хотите порезаться.
Зато ушами читать газету вы могли бы — они-то в этот момент свободны (хотя одних ушей, разумеется, недостаточно, всё-таки газету читают глазами, а не ушами). Я неспроста отметил, что уши у вас не заняты — ведь я буду рядом с вами, и именно благодаря мне вы, так сказать, сможете читать газету ушами.
Собственно, к тому времени, как вы приметесь за бритьё, я доем сухарики, и, следовательно, у меня освободятся глаза и язык. Так что вы будете бриться, а я — читать вам вслух газету.
Теперь понятно?
Вы бреетесь, стоите себе:
вжик-вжик-вжик...
или ЖУ-ЖУ-ЖУ-ЖУ-ЖУ Ж-Ж-Ж-Ж-Ж ЖУ-ЖУ
жу-жу-жу-ж-ж-ж .:
а я в это время выразительным собачьим голосом читаю вам газету.
Вы мой голос слышали? Да? То-то же.
И не нужны никакие ботинки для рук, да и для ног тоже. Руки и ноги у меня теперь всегда будут свободны.
На улицу я выходить перестану, а мыться приноровлюсь языком.
Ну и бог с ними, с братцами.
Будем с вами день и ночь жить вместе:
вы — людьми, а я — собакой,
бородатым таким псом, который читает вам газету и больше не хочет есть.
А вечером перед сном мне будут наливать чаю! Ох божечки!
Господа, я же вижу, что вы моё предложение одобряете. Да, ясное дело, вы согласны. Так чего мы ждём?
Давайте подпишем договор, мне тут думать больше не о чем.
Я распишусь внизу,
последний раз в жизни поставлю подпись.
Позвольте... можно вашу ручку, господа, я свою
не взял. Впрочем, какая теперь разница?
Хорошая у вас ручка. Прошу прощения, извините,
вы, господа, кажется, ошиблись.
Это же не ручка. Нет-нет.
Это дубинка. Самая настоящая.
Дубинка у вас хорошая, но всё-таки это
не ручка. Не понял, что?
Говорю вам, это дубинка.
Вы говорите — ручка, а я
говорю — дубинка.
Да нет же.
Дубинка.
Дубинка что надо, уверяю вас.
Да нет.
Господа, я отказываюсь называть эту якобы ручку тем словом, которое употребляете вы.
Я её называю дубинкой.
А почему тогда у этой дубинки красные чернила?
По-вашему, я слишком умный?
Что-то не верится. Умным меня ещё никто не звал, зато обратное я слышу постоянно.
А вы говорите, «слишком».
Ну и как вам верить?
Как можно в чём-то быть «слишком», если я даже чем-то в этом чём-то ещё не был или, может, не был вообще ничем?
Да, я понял, что вы хотите сказать. Вы хотите сказать, если я такой глупый, то и нечего лезть во все эти рассуждения о ручках и дубинках, потому что лезть туда значит с умным видом демонстрировать собственную глупость.
Ваша правда.
Меня, кстати, ни ручки, ни дубинки никогда особо не занимали, всё равно я в этом ничего не смыслю.
Больше всего меня ошарашила не сама дубинка, а чернила, которые из неё вытекают. Нет, даже
не чернила — в чернилах я тоже ничего не смыслю.
Скорее цвет чернил — он мне сразу что-то напомнил,
