Холопам и правда было лучше чем людям, даже когда работа ставила их в невыносимые для человека условия. Скорее уж следовало сострадать низкодопаминовому человеческому сумраку. Дмитрий убеждался в этом всякий раз, когда видел их улыбки. Хорошо, очень хорошо, что существовала команда «намордник!».
Холопы делали все сами — компьютер фермы вносил поправки в управляющий ими код в зависимости от погоды, спроса, урожая и надоев. Можно было лежать на печи и бессмысленно ждать смерти, как столько поколений русских помещиков…
Дмитрий думал так безо всякого внутреннего ерничанья — а как еще прикажете ждать смерти? Осмысленно, что ли? Он, как любой доктор, хорошо знал, что никакого смысла ни в жизни, ни в смерти нет. Но холопы даже в масках выглядели так, будто смысл этот существовал и был им известен.
Смерть холопа с лаптем сильно подействовала на Дмитрия. Так просто и лучезарно помереть мог, наверное, только полный идиот — или святой… После того, как дрон «Ивана-да-Марьи» поменял мертвого холопа на нового, Дмитрий все чаще стал вспоминать нарисованного на грузовой гондоле Толстого. О чем хоть тот писал?
Лично ковыряться в фитах и ятях, оставленных графом на бумаге, не хотелось — нужен был короткий и понятный смысловой дайджест. Найти его было непросто. В сети висело много подборок типа «двадцать крутых цитат из Левы Толстого», но они сильно отличались друг от друга идеологическим вектором — графа можно было принять то за изощренного эротомана, то за боевика из ранних сердоболов. В любом случае, из этих фразочек не было понятно, почему Толстого назначили символическим фронтменом «Ивана-да-Марьи».
Но оказалось, что у «Ивана-да-Марьи» есть на эту тему специальный буклет — в программе, управлявшей холопами хозяйства, был на него линк. За двадцать минут у экрана Дмитрий все выяснил.
Граф Толстой учил, что смысл жизни, ускользавший от философов и мыслителей из высших социальных каст, давно уловлен русским крестьянином — но не в виде некой умозрительной идеи, которую можно упаковать в слова и превратить в предмет дебатов, а в качестве простого и сердечного отношения к жизни, смерти и миру.
Смыслом жизни была сама жизнь, полная любви к другим людям и природе — такая, как у русского землепашца. Для подтверждения своих гипотез Толстой (как и Пушкин до него) искал близкого общения с крепостными. Об этом брошюра говорила весьма игриво, из чего Дмитрий сделал вывод, что «Иван-да-Марья» скрытно позиционирует сельхозхолопов как мультитул.
Все были в курсе и так. Но болтать об этом было серьезнейшим из дворянских табу, и Дмитрий, конечно, не рисковал лезть с подобными запросами в сеть с зарегистрированного сельхозкомпьютера.
Среди его холопов было несколько женских сборок, и две из них, Нюська и Нютка, работающие в коровнике второй год, были вполне себе ничего. Но они были такими грязными и, как бы это сказать, неженственными, что желания не вызывали…
Дмитрий точно знал, что дворяне блудят с холопками, и не мог понять, в чем дело — то ли это помещики такие свиньи, то ли сам он слишком уж брезглив. Заговорить на эту тему с кем-нибудь было не только стыдно, но и рискованно — легко могло кончиться пощечиной. Но разбуженная «Спящей Красавицей» плоть требовала своего все настойчивей, а собирать пивные крышечки и мастурбировать на Афифу, усваивая в процессе свежие либеральные директивы, было противно: все-таки он не нищий студент-полудурок, а поживший уже на свете консерватор-традиционалист.
Дмитрий старался отвлечься от мыслей о телесном низе любым способом — ездил на чипованой лошадке по речному берегу, рисовал картины в светлом кабинете усадьбы и даже сходил один раз в астрономический кружок.
Именно там он и напал на след.
Визит случился под туманом, который в Благородном Собрании продавали швейцар и буфетчик. Дмитрий сначала отсиделся в бильярдной, а потом решил, что в самый раз будет поглядеть в телескоп.
Вел кружок пожилой учитель физики из местного лицея Марат Маланьевич — подрабатывал вечерами, угощаясь заодно в буфете бесплатным горячительным.
Дмитрий долго разглядывал в телескоп поверхность Луны. От нее веяло мрачной тайной — под туманом она походила на стену, у которой четыре миллиарда лет назад расстреляли восставших ангелов.
Но еще интереснее было увидеть боевую станцию карбоновой эры, построенную три века назад — одну из знаменитых «орхидей на орбите». Над Сибирью как раз был виден метадрон «Lady G». Подкованный в истории Марат Маланьевич объяснил, что буква «G» означает либо масонское «Gnosis» либо написанное с большой буквы «Government», то есть «глубинное государство», как назывался в то время криптомасонский государственный уклад.
На взгляд Дмитрия станция выглядела непристойно и напоминала не орхидею, а шестиногую бабу, которая надела на себя множество спасательных кругов и присела помочиться, выпятив свой приватный орган навстречу наблюдателю.
Марат Маланьевич поднял увеличение и показал веселую надпись на одном из спасательных кругов:
YES ZEE[5] CAN!
